Гордое сердце - Перл Бак

В ее душе происходило движение столь же слепое и неизбежное, как ток соков внутри дерева, благодаря которым растут ветви и появляются листья. Из чувства абсолютного счастья у нее родилась потребность своего дальнейшего роста. Будучи маленькой девочкой, она когда-то слышала в храме проповедь, в которой пастор обращался к члену семьи умершего: «Кого Господь любит, того Он наказывает. Он посылает печаль, чтобы учить человеческую душу и готовить ее к большим вещам». Но Сюзан не знала никакой печали. Марк ее любил и был олицетворением ласки, дети были здоровы и неизбалованны, ее дни не были омрачены ничем. И Джейн ей таинственно говорила: «Наслаждайтесь всем, пока можете, леди. Конец всегда приходит слишком быстро». Но все подобные заявления для нее ничего не значили. Она еще никогда не встречалась со смертью, жизнь казалась ей бесконечной, и она была рада, что это так. Ее внутренняя сущность была словно земля, которая дает пищу семени, и семя даст росток согласно собственной природе. Ее характер заставлял ее творить дальше. А началом было беспокойство.

Ей все еще недостаточно было работы. И даже когда она была более всего занята, она ощущала в себе невостребованную энергию, неиспользованную первобытную силу. Она начала более интенсивно впитывать формы, которые видела вокруг себя: дерево под порывами ветра, Джона, строящего домик из кубиков, Джейн, согнувшуюся над посудой, Джейн, приветствовавшую ее у дверей, Джейн, несколько испуганную, вытирающую руки о фартук, Джейн-Джейн-Джейн. У нее было тело, прямое и угловатое, как гранитная плита, и этот образ был создан ею самой, а не получен при рождении. Джейн сама создала себя: прямые, печальные губы, стоический подбородок, узловатые руки, худые сильные плечи и плоские, крупные ноги, какие бывают у англичанок.

— Джейн! — позвала она как-то из кухни.

Джейн испуганно посмотрела на нее, вытирая руки о фартук.

— Да, миссис?

Джон играл в саду под летним солнцем. Марсия спала в постельке.

— Да, миссис? — повторила Джейн.

— Что вы теперь делаете, Джейн?

— Мою посуду, миссис!

— Ну так поднимитесь немедля наверх!

Она слышала шаркающий звук больших ног Джейн на лестнице. Затем Джейн остановилась в дверях, ведущих в мансарду, вытирая влажные руки и с тревогой глядя на Сюзан.

— Постойте вот так, как стоите! — сказала Сюзан. Внезапно она увидела сущность Джейн, поднимающей взгляд от посуды, покорную, боязливую, живущую чужой жизнью в благополучном доме чужой женщины, в драгоценном примирении, одолженном на мгновение у жизни, полной трагичности и тревог. Она смотрела на Сюзан испуганным, постоянно извиняющимся взглядом, а Сюзан быстро размяла глину и начала лепить ее фигуру в абсолютной тишине быстрыми, уверенными движениями. Слишком долго она не утоляла своего голода. Ее руки не могли забыть умение, свою прирожденную способность. Целыми месяцами ей не требовалась эта способность, и она ею не пользовалась. Но сегодня утром она заявила о себе снова, сильнее чем когда-либо до этого, потому что она была подавлена. Она работала с дикой скоростью, и глаза Джейн чем дальше, тем больше становились испуганными, хотя она ничего не говорила. А Сюзан каким-то торопливым шепотом напевала: «Ах, это будет — слава мне!», — даже не замечая, что она что-то произносит.

Чем больше проходило времени, тем больше Джейн вертелась, и Сюзан выкрикнула, обеспокоенная быстрым бегом времени:

— Вы уже устали! Я заставила вас стоять слишком долго. А сколько, собственно, времени?

Полуденное солнце накаляло крышу, и Сюзан ощущала на лице капельки пота.

Джейн ответила боязливо:

— Я не устала. Но я услышала, как плачет малышка и как Джонни стучит в двери, чтобы его впустили внутрь.

— Я их даже не слышала, — сказала Сюзан, немного устыдившись. Она прислушалась и действительно услышала громкий плач Марсии и крик Джона: «Джейн, Джейн! Я не могу открыть двери!»

Джейн уже побежала вниз.

Сюзан на мгновение закрыла глаза. Ей не надо было спешить. Она ощутила глубокое, резкое биение своего сердца. Затем она открыла глаза, чтобы установить, что же, собственно говоря, она вылепила. Там в натуральную величину достаточно грубо и резко, но чисто и правдиво созданная, стояла Джейн, вытирающая мокрые руки — глина еще была темной и влажной. Но это было больше, чем служанка Джейн. В доме находились две женщины по имени Джейн, покорные женщины, которые крутятся рядом с чужими очагами, прибирают, готовят, делают покупки и в награду устало принимают, кроме небольшой платы, кусочки счастья, которые им достаются. Сюзан с удивлением смотрела на приоткрытые, стянутые губы, на глубокие глазные впадины, на подавленную и хрупкую, но все же каким-то образом несокрушимую фигуру. Она даже слышала голос. Но не как у ребенка, голос, который спрашивает, почему он родился. В ее голосе не было вопроса, потому что возможность вопроса уже давно умерла, потому что вопрос означает возможность бунта, пусть даже и маленького, но в Джейн не было никакого бунта. Нет, это был голос, однообразно шепчущий о кастрюлях и мясе, которое надо сварить, о полах в кухне, которые надо вымыть, о плачущих детях, которых необходимо накормить, и ни о чем другом. И только смерть могла прервать этот шепот. И в один прекрасный день прозвучит вздох, жизнь, почти немая, перейдет в простую тишину. Это была Джейн, тысячи и тысячи Джейн. И когда Сюзан осознала это, она подошла к окну, выходящему на лес и долго смотрела на летнюю зелень. Всюду было солнце, улица заливалась солнцем. Через окно доносился скрип качелей из соседнего сада. Дом теперь был совершенно тих. Джейн вынесла Марсию наверх в детскую комнату и накормила Джона. Но Сюзан стояла у окна и плакала, она ощущала во всем теле жгучую боль, которую не могла объяснить, разве что тем, что она оплакивала Джейн.

Она больше не хотела, чтобы Джейн ей позировала, она уже не нуждалась в ней. Сюзан ясно видела, что хочет сделать и день за днем поднималась наверх и заканчивала скульптуру с уверенностью, какой она никогда до этого не имела. Часы, проведенные год назад с Дэвидом Барнсом, научили ее уверенности. Даже не осознавая полностью этого, она научилась лепить силой пальцев, как это делал он, когда в исключительном случае пользовался глиной. Она научилась быть смелой и решительной и отвергала все, что ей мешало. Над лицом Джейн она работала с необычайной утонченностью, словно ощущала через глину ее черты. Глаза ее были прикрыты, пальцы легко сжимали глину и точно выдавливали каждую отдельную плоскость или выступ. Каждый день, открывая двери мансарды, она начинала испытывать настоящий экстаз, а закрывая их за собой, уходила опустошенная, не имея никакого желания возвращаться к прежней жизни. Она жила этой работой. Она не говорила о ней никому. Да ей и не с кем было говорить о своих проблемах.