Ва-банк - Анри Шарьер

Единственное, что важно в жизни, – это никогда не признавать себя побежденным и после каждой неудачи начинать все сначала. Что я и собирался сделать.

Перед отъездом из Каракаса я навсегда распрощался со своими друзьями. Мой план был рассчитан на такой ход событий: откопать кубышку, проехать через другие страны, минуя Венесуэлу, переделать драгоценности, чтобы их не опознали, а после продажи камушков отправиться в Испанию, откуда легче всего нанести визит прокурору и компании. Теперь можете себе представить боевой клич, которым встретили мушкетеры мое появление на пороге гаража. Затем был обед, праздничный пирог по случаю моего возвращения и четыре цветочка от Деде на столе. Мы выпили за воссоединение нашей команды, и жизнь вновь завертелась на всю катушку. Правда, беспечности у меня поубавилось.

Я чувствовал, что Алехандро и Делоффр имеют на меня виды, но пока не раскрываются. Бьюсь об заклад, это связано с государственным переворотом, хотя они хорошо знали мое отношение к этой затее. Меня часто приглашали к Делоффру пропустить стаканчик вина или отобедать. Еда превосходная, и без свидетелей. Делоффр готовил все сам, а Виктор, его верный шофер, прислуживал нам за столом. Мы болтали о всякой всячине, но в конце концов разговор всегда сводился к главному: генералу Медине. Это-де был самый демократичный и либеральный президент Венесуэлы, за годы его правления не было ни одного политического заключенного, никто никогда не преследовался за свои убеждения. Он проводил политику мирного сосуществования со всеми государствами и режимами, восстановил дипломатические отношения даже с Советским Союзом. Он был так хорош, так благороден и так любим народом за свою простоту, что однажды во время празднеств в Эль-Параисо его вместе с женой торжественно несли на руках, словно тореро.

Своими вечными разговорами об этом замечательном Медине, который ходил по Каракасу в сопровождении лишь одного адъютанта, посещал кинотеатры, как простой смертный, Алехандро и Делоффр почти убедили меня в том, что любой мужественный и честный человек просто обязан внести посильный вклад в дело возвращения бывшего президента к власти. И самыми черными красками мне расписывались несправедливость и гонения, развязанные функционерами нынешнего правительства против определенной части населения. А чтобы этот необыкновенный президент стал мне еще более симпатичен, Делоффр среди самых высоких достоинств генерала отметил его страсть гульнуть по первому разряду и при этом не замедлил упомянуть, что был близким другом Медины, хотя последний знал о его побеге с каторги. Для себя я отметил также, что Делоффр потерял все во время последней революции. Какие-то загадочные «мстители» разграбили его шикарный ресторан-кабаре, куда Медина и высшее общество Каракаса частенько захаживали пообедать или провести время. Наконец, почти убежденный – и зря, как потом выяснилось, – я стал подумывать об участии в государственном перевороте. Мои сомнения рассеялись полностью (я должен это сказать, потому что хочу быть откровенным), когда мне были обещаны солидные деньги и все необходимые средства для приведения в действие моего плана мести.

В ночь накануне выступления мы собрались у Делоффра. Я – в форме капитана, Делоффр – в мундире полковника.

Начали плохо. Чтобы опознать друг друга, гражданские заговорщики условились надеть зеленые нарукавные повязки и обменяться паролем «Арагуа». К двум часам ночи все должны были собраться в условленных местах, но около одиннадцати вечера на улице появился единственный в Каракасе фиакр, в котором четверка вдрызг пьяных молодцев во всю мочь горланила песни под гитару. Эти идиоты остановились напротив нашего дома, и, к своему ужасу, я услышал, что они распевают куплеты с более чем прозрачным намеком на государственный переворот, который совершится ночью. Один из них крикнул Делоффру:

– Пьер! Пришел конец кошмару! Наконец-то сегодня ночью! Мужество и доблесть, amigo! Вернем к власти нашего отца Медину!

От безмозглых дураков хорошего не жди! Любой фраер донесет полиции, и через несколько минут жди ее к себе в гости! Я вскипел от негодования, и было от чего: в машине три бомбы – две в багажнике и одна на заднем сиденье под ковриком.

– Хороши же твои сообщники! Если они все такие, то нам нечего беспокоиться, лучше прямо идти в тюрьму!

Делоффр расхохотался, и так беззаботно, как будто собирался на бал и разглядывал себя в зеркале, любуясь формой полковника.

– Не волнуйся, Папи. Между прочим, мы никому не собираемся делать ничего плохого. Ты же знаешь, в тех трех конфетах, кроме пороха, ничего нет. Это всего лишь для шума, не больше.

– А шум для чего?

– Просто чтобы дать сигнал заговорщикам, рассредоточенным по городу. Вот и все. Видишь, здесь нет злого умысла. Мы не желаем никому причинять вреда. Прикажем всем разойтись – и делу конец.

Ладно. Хотел я того или нет, но я уже был в деле, была не была! Незачем дрожать и переживать – осталось только ждать условленного часа.

Я отказался от портвейна, предложенного мне Делоффром. Это был единственный спиртной напиток, который он употреблял. По две бутылки в день. Он выпил залпом несколько рюмок.

Три мушкетера прибыли на штабном автомобиле, переделанном в автокран. Он должен был послужить нам при взятии двух сейфов: первый принадлежал одной авиакомпании, второй – образцовой тюрьме Модело, один из начальников которой – командир охраны – участвовал в заговоре. Я должен был получить пятьдесят процентов их содержимого, поэтому настоял на личном участии в захвате тюремного сейфа. Мне разрешили. Это будет прекрасный реванш, и направлен он будет против всех тюрем мира. Работа пришлась мне по душе.

Нам передали последние распоряжения: не задерживать никого из противников – пусть себе бегут. Даже гражданский аэропорт Ла-Карлота в центре Каракаса не подлежал захвату – мы оставили окно для членов правительства и правительственных чиновников, чтобы они могли свободно удрать на легких самолетах.

Только что я узнал, где должна была взорваться первая бомба. Да уж, о Делоффре не скажешь, что он сморкается в рукав: задумал рвануть ее напротив ворот президентского дворца Мирафлорес. Каково! Звучит как Елисейский! Что касается двух других, то одну собирались взорвать в западной, а вторую – в восточной части Каракаса, чтобы создалось впечатление, что бомбы гремят повсюду. Я улыбнулся, представив себе, какой переполох начнется во дворце.

Большие деревянные ворота не являлись официальным входом во дворец. Они располагались напротив заднего фасада здания, и через них заезжали военные грузовики. Ими пользовались некоторые привилегированные лица, а иногда и сам президент, желая остаться незамеченным.

Сверили часы. Без трех два мы должны были появиться у ворот. Кто-то изнутри их приоткроет на несколько секунд, а в это время шофер квакнет лягушкой – не сам, а с помощью детской игрушки, которая квакает, как настоящая. Это станет сигналом, что мы на месте. Для чего все это делалось? Я не знал, ибо мне никто не объяснял. То ли президентская охрана участвовала в заговоре и должна была арестовать президента Гальегоса, то ли саму охрану должны были быстро нейтрализовать заговорщики, засевшие во дворце. Мне ничего не было известно.

Ясно было только одно: ровно в два часа мне надлежало поджечь бикфордов шнур, ведущий к детонатору газового баллона. Баллон я буду держать между ног. Затем я выброшу его через дверцу машины и с силой подтолкну ногой в сторону ворот. Шнур рассчитан на полторы минуты. Я запалю его от сигары и, как только он вспыхнет, отставлю правую ногу в сторону и открою дверцу, отсчитывая про себя тридцать секунд. При счете «тридцать» пущу баллон по шоссе. Мы прикинули, что на ветру горение шнура усилится и бомба взорвется примерно через сорок секунд.

Хотя наша «конфета» не была начинена картечью, взрыв и без того был жутко опасен, поэтому машина должна была рвануть с места и быстро отъехать на безопасное расстояние. Это дело Виктора, нашего шофера.

Случись поблизости солдат или полицейский, Делоффр отдаст ему приказ отбежать до угла улицы – на этом я настоял. На нем все-таки мундир полковника! И он мне обещал.

Ровно без трех минут два мы затормозили у известных ворот. Доехали без приключений. Остановились у противоположного тротуара. Ни часового, ни полицейского. Прекрасно. Без двух два… Без одной минуты… Два…

Ворота не открывались.

Я был весь в напряжении.

– Пьер, уже два, – сказал я Делоффру.

– Знаю, у меня тоже есть часы.

– Значит, чем-то попахивает.

– Не понимаю, что там происходит. Подождем еще пять минут.

– О’кей.

Два часа две минуты. Ворота резко распахнулись, и из них выскочили солдаты. Они развернулись в цепочку, с карабинами на изготовку. Ясно как божий день, что нас предали.