Игра для героев - Джек Хиггинс

Вероятно, я что-то не то ляпнул, поскольку он окончательно вышел из себя.

– Да кто вы, черт побери, такой, Морган?! – Впервые он не упомянул в разговоре моего звания. – Командую здесь я, и я говорю «нет» вашему сумасбродному плану. Вам понятно? – И он злобно оглядел всех нас по очереди. – А теперь убирайтесь отсюда.

Он повернулся, но Штейнер тихо сказал:

– Нет, полковник Радль, так не пойдет.

И он выхватил свой «люгер» из кармана дождевого плаща, а Шелленберг вдруг невольно вскрикнул. Никто из нас этого не ожидал. Ведь когда я предложил свой план действий, мы не учли, что Радль может заупрямиться, и ничего не предусмотрели на этот случай.

– У нас нет времени спорить, полковник Радль, – сказал Штейнер. – «Гордость Гамбурга» может крепко сесть на скалы и продержаться там весь день, но точно так же шторм может разбить судно за пару часов. Боюсь, вам придется сделать так, как мы решили.

– Ну, вот вы и попались, Штейнер. Наконец-то! – Радль улыбнулся, если эту гримасу можно было назвать улыбкой. – Теперь вы раскрылись, показали свое лицо. Достаточно! Ни ваш отчим, ни ваши награды больше не помогут. Вас вздернут, как Брауна, прежде чем я с вами разберусь.

Сказав эту маленькую речь, Радль забил последний гвоздь в собственный гроб. До того сбитый с толку неразберихой Брандт еще колебался, но теперь он твердо вышел вперед и протянул руку:

– Дайте сюда, Штейнер.

Штейнер долгим взглядом посмотрел ему в лицо, затем передал «люгер» рукояткой вперед. Следующие слова Брандта смахнули улыбку с лица Радля:

– Унтер-офицер Штейнер действует по моему распоряжению. Сейчас здесь командую я.

– Вы что, спятили, Брандт? – строго спросил Радль. – На каком основании?

– Я так решил. Я утверждаю, что вы не справились с выполнением обязанностей немецкого офицера. Поэтому я принимаю командование согласно уставу и готов защищать свое решение перед любым военным трибуналом. Считайте, что вы под домашним арестом.

Радль грубо хохотнул:

– И вы полагаете, что я буду сидеть и молчать? Это – мятеж!

– Тогда я вас застрелю. – Брандт повернулся к нам. – Чтобы не было неприятностей, особенно с эсэсовцами, разумнее представить дело как можно проще. Я останусь здесь с полковником Радлем. Чем скорее вы приступите к делу, тем лучше. Вы, Шелленберг, будете ответственным. Советую вам выполнять распоряжения мистера Скалли и полковника Моргана.

– Предупреждаю вас, Брандт, в последний раз, – сказал Радль.

– А я предупреждаю вас, полковник Радль: одно неверное движение – и я всажу в вас пулю. Теперь вы меня очень обяжете, если вернетесь в гостиную.

Радль бросил салфетку на пол и, резко повернувшись, исчез. Брандт последовал за ним, но в дверях остановился.

– Желаю удачи, господа. У меня такое чувство, что удача нужна нам всем. – Он улыбнулся. – А для вас и ваших друзей, полковник Морган, – подарок на прощанье.

Он вынул из кармана ключ от кандалов и бросил его мне.

До последнего своего дня я буду помнить ту сцену, когда Штейнер говорил с людьми в порту. Они столпились тесным кольцом, чтобы расслышать его слова сквозь вой ветра, а Штейнер стоял в кузове грузовика у откинутого борта.

Первоначально это была идея Шелленберга. Он был потрясен случившимся в доме приходского священника, но стоило нам выйти, как он словно стал другим человеком. Впрочем, все мы стали другими в тот жуткий день, насыщенный невероятными событиями; на холоде и пронизывающем ветру мы словно остекленели и немного спятили.

За пять минут, что мы добирались назад в гавань, Шелленберг, впервые в жизни ставший самим собой, выработал четкий план действий. По его расчетам, требовалось привлечь не меньше ста двадцати человек. Все решало время. Он позвал рабочих «Тодта» и саперов; можно добавить несколько артиллеристов да плюс еще мы. У него на складе имущества, неподалеку от южного причала, было много инструментов, канатов и веревок, а также три тяжелых грузовика, которыми мы могли воспользоваться.

Чтобы добиться совместных действий немцев и рабочих «Тодта», требовались усилия, и тут сыграл свою роль Штейнер. Шелленберг безоговорочно признал Штейнера как человека, которому доверяют все.

Ему пришлось орать во всю глотку, чтобы его расслышали; обращение было кратким:

– В Гранвиле стоит спасательная шлюпка! Если мы сможем доставить ее сюда и спустить на воду, то, возможно, нам удастся сделать что-то для попавших в беду людей! Если не сможем, они утонут! Другого выхода нет!

В тот день все свихнулись, но свихнулись каждый на свой лад. Нашелся один рабочий «Тодта», маленький, невзрачный на вид человек в рваной шинели, который тоже решил сказать свое слово. Судя по выговору, он был французом.

– Хорошенькое дело! Это ж проклятые немцы! Зачем нам стараться для них?

Лица ежившихся на ветру людей выражали разные чувства: одни соглашались с французом, другие были не против помочь, но побаивались.

– Может, ты и прав! – крикнул Штейнер. – У меня нет времени спорить! Кто хочет помочь – забирайся в грузовики, кто не хочет – черт с вами! Одни справимся!

Он спрыгнул на землю. Рабочие «Тодта» не двигались, и лишь некоторые заспорили друг с другом. Поддержка пришла неожиданно. В кузов грузовика забрался Фитцджеральд и обратился к людям. Выглядел он ни дать ни взять античным героем – не хватало только меча в руке.

– Вы все знаете меня! Я – американец. Когда спасательная шлюпка выйдет в море, мои люди будут на борту вместе с полковником Морганом и мистером Скалли – англичанами. Вместе с унтер-офицером Штейнером и его людьми – немцами и австрийцами. В море гибнут люди! Кто они – значения не имеет. Им нужна помощь. Хватит болтать, по машинам!

Это сработало – не сразу, но сработало. Человек тридцать – сорок кинулись к грузовикам без разговоров. За ними не очень охотно пустился еще с десяток. Осталась горстка рабочих «Тодта»; они колебались, но разноязыкий хор призывов и ругани сделал свое дело – все быстро разместились по грузовикам.

Я оказался в замыкающей колонну машине. Когда мы отъехали, с якорей сорвалась еще одна рыбацкая шхуна, ударилась о волнолом и разлетелась вдребезги. «Лишь бы это не был дурной знак», – мысленно помолился я.

Ветер становился все сильнее и сильнее, покуда мы катились под гору к Гранвилю. Возле дома Сеньора у буковых деревьев ломались сучья и ветки, а грузовики угрожающе раскачивались из стороны в сторону.

Я ломал голову: одна из трудностей задуманного дела – узкие островные дороги. Грузовики, естественно, до берега пройти не могли, мы выгружались на краю деревни. Но если для грузовиков узкая дорога – не помеха, то что говорить об «Оуэне Моргане»? Ширина корпуса, насколько я помнил, около одиннадцати футов, на поворотах может не пройти.

Я поделился с этим Шелленбергом, который, кивнув, сказал:

– Все, что будет мешать, – снесем, но сначала вытащим шлюпку.

Ангар был построен из бетонных панелей. Шелленберг послал с полдесятка саперов во главе со Шмидтом внутрь; вооруженные десятифунтовыми кувалдами, они разнесли панели задней стены, потратив на это не более двух-трех минут.

И вот шлюпка «Оуэн Морган» уже стояла на виду у всех, гладкая и красивая, окрашенная в голубой и белый цвета, показывая своей ухоженностью, на что способны руки заботливого Эзры. Но она сидела на своих салазках уже пять лет – пять лет без моря! Когда я, подталкиваемый толпой, подошел поближе, то впервые задумался: что, если она не оправдает надежд?

Времени для сомнений уже не было, и Эзра принялся за дело. Он стал показывать, где закрепить тросы. Ко мне, проталкиваясь сквозь толпу, подошел Фитцджеральд.

– Дела идут, а? – сказал он с улыбкой. – Чудесное зрелище, ей-богу, сам не ожидал. Вы только посмотрите на лица людей!

Он был прав. Настроение толпы изменилось, появилось больше улыбок, чем я замечал прежде, всех охватило приятное возбуждение.

Салазки обвязали канатами, руки добровольцев ухватились за них. Фитцджеральд, держась за канат, обернулся ко мне с сияющим лицом и крикнул:

– Тянем все, Морган, каково? Ей-богу, самое лучшее дело из всех, что мне довелось делать.

Именно этого ему не хватало, этого жаждала его душа – единения человеческих существ, величественного самопожертвования, совместной работы во имя достойной цели. Совсем не похоже на войну, где с виду все вместе, а на деле – каждый за себя, и вовсе ничего общего с каторжным трудом во вражеском плену.

В полной готовности, с командой и такелажем на борту «Оуэн Морган» весил пятнадцать тонн, но и сейчас вес был слишком велик, чтобы легко протащить его по узкой дороге. Когда шлюпка выдвинулась наружу, толпа издала восторженный крик, но сразу же стало ясно, что ей ни за что не развернуться в узком проходе.

– Дом на углу! – крикнул Эзра. – Ломайте его!

С полета человек набросились на дом с ломами, кирками, лопатами и кувалдами; когда в тесноте и давке пробили переднюю стену, несколько человек получили незначительные ушибы от обвалившихся камней. И снова – подъем; шлюпка, легко огибая поворот, прошла в следующую улочку, где был угловой сад за пятифутовой стеной.