Криминальная история христианства - Карлхайнц Дешнер

(Гигон) «Античное общество вследствие своих совсем других, недогматических религиозных представлений таких религиозных распрей до сих пор не знало» (Врокс).

Снова вышел вперед Павел, «первый христианин, создатель христианства» (Ницше). Как еврей он «благосклонно» смотрел на побивание камнями Стефана, даже вымолил у первосвященника полномочия преследовать сторонников Иисуса и за пределами Иерусалима. Он «яростно выступал прожив общины», «дышал угрозами и смертью против учеников Господа» Павел сам признает, что он их преследовал «сверх меры», «даже до смерти», говорят «Деяния апостолов» — Возможно, все это тенденциозное преувеличение, чистая легенда, чтобы тем величественней могло показаться его обращение, но к его фанатичной сути оно тоже очень подходит.

«Благороднейший из борцов» (Григорий Нисский), «атлет Христа» (Хризостом и Августин) сам себя, однако, изображает как фехтовальщика, который «ни одного удара не наносит впустую». Давно известно также, что обстоятельства легко формируются им «в стратегические задачи», что это при нем закишели речения из военной сферы, что он все свое существование понимал как «militia Christi»[70] и удивительно создал уже многие механизмы, с помощью которых потом папы будут стремиться к мировому господству. Не в последнюю очередь это относится к его эластичности, его оппортунистической практике, если не существует никакой другой возможности, к гибкой приспособляемости того, который называет «язычников сонаследниками» и прославляет свое служение «как апостол язычников», при необходимости проповедует совершенно открыто «Ибо и я израильтянин», «мы по природе иудеи, а не из язычников грешники». Так что в конце концов он объясняет напрямик «Я для всех стал всем», даже. «Ибо, если верность Божия возвышается моею неверностью к славе Божией, за что же еще меня же судить, как грешника?».

Для всех инакомыслящих потерявшего человеческий облик Рима особым примером стал фанатик Павел, классик нетерпимости, он сыграл прямо-таки «ключевую роль для начала таких столкновений» (Паульсен).

Это показывает его отношение к первоапостолам, к Петру тоже. Ибо прежде чем церковная легенда сфабриковала идеальную пару апостольских вождей Петра и Павла (еще в 1647 г папа Иннокентий X осуждал уравнивание обоих как еретическое сегодня Рим отмечает их двойной праздник 29 июня), их партии и они сами враждовали друг с другом со всей страстью «Возбуждение», «ожесточенный спор», — об этом говорится в самих «Деяниях святых апостолов» Павел же, которому Христос дал «служение примирения», противостоит Петру «лично», уличает его в «лицемерии», и вместе с ним, сообщает Павел, «лицемерили и прочие иудеи». Он высмеивает иерусалимских вождей как «архи» или «высших апостолов», чьи воззрения ему безразличны, осыпает их ругательствами «уроды», «собаки», «лжеапостолы». Он жалуется на «вкравшихся лжебратиев», на расколы, партии, которые подписываются его, Петра, и другими именами. Он обвиняет своих противников в зависти, ненависти, перебранках, в путанице, подстрекательстве, волшебстве, искажении веры и несколько раз проклинает. С другой стороны, община обвиняет его самого в том же самом, в том числе в корыстолюбии, финансовых обманах, поносит его как труса, ненормального, сумасшедшего и хочет отнять у него его собственную епархию Агитаторы из Иерусалима вторгаются в его регион, сам Петр, «лицемер», выступает в Коринфе «против лжеучения Павла». Полемика становится все острее вплоть до смерти обоих и продолжается после. Послание (Павла) Титу обзывает иудо-христиан «пустословами и обманщиками», которым должно «заграждать уста», в то время как Евангелие от Матфея (иудо-христианское) называет неиудеев собаками и свиньями.

Бог, радуется Ориген, дарит в Библии свою мудрость «в каждой букве».

Главные послания Павла, который сравнивает свое дело с кулачным боем, «воинствует» ради Христа, абсолютно полемичные послания Своевольных вроде Аполлоса, или Варнавы он недолго терпит близ себя, при нем остаются молодые люди вроде Тимофея, новички вроде Тита, легко приспосабливающиеся вроде Луки.

Так как любовь Павла (по-иному, — любовь синоптического Иисуса) относилась лишь к товарищам по убеждениям. И теолог и друг Ницше Овербек (знаменитое «Христианство стоило мне жизни. Потому что потребовалась моя жизнь, чтобы избавиться от него») знал, почему он написал «Все прекрасные стороны христианства соединяют с Иисусом, все некрасивые с Павлом. Именно Павлу Христос был непостижим». Проклятых фанатик уже по форме отдает «сатане», это значит они действительно должны умереть. Определенное кровосмесителям из Коринфа наказание (с типично языческой ханжеской формулой) обрекает их на физическую смерть. Но проклятие и Петра Ананию и Сапфире имело смертельный исход Петр и Павел и христианская любовь. Да, кто не следовал всегда за ним, Павлом, того «конец-погибель». Каждый, кто учит по-другому — даже если бы это был «ангел с неба», — будет проклят. «Да будет анафема» им — громыхает он. «И не страшитесь ни в чем противников, это для них есть предзнаменование погибели, а для вас — спасения. И сие от Бога» «Кто не любит Господа Иисуса Христа, анафема, маранфа» Anathema sit[71] — это стало прообразом католических булл отлучения. И еще один пламенный предвестник будущего излюбленного католического (и нацистского) занятия принадлежит усердию апостола (который даже предупреждает насчет «философии и пустом обольщении, по преданию человеческому»), в Ефесе, где говорили «на разных языках», где пропитанное потом нижнее белье самого апостола помогло изгнать болезнь, дьявола, — многие христиане (к сожалению, старые фокусы перед лицом новых), «собравши книги свои, сожгли пред всеми, и сложили цены их, и оказалось их на пятьдесят тысяч драхм. Стакою силою возрастало и возмогало слово Господне».

И помимо этого в «Новом Завете», зеркале уже многочисленных соперничающих направлений, «духи обольстители и учения бесовские» объявлялись еретическими, распространяющими с «лицемерием лжи» «негодное пустословие и прекословие лжеименного знания», все инакомыслящие уже будут предаваться поношению «и слово их, как рак, будет распространяться», они следуют лишь «вслед скверных похотей плоти», глубоко погрязли в «плотских похотях» и в «грязи распутства» Уже в «Новом Завете» «ересь» приравнена к оскорблению Бога, христианин другого толка в конечном счете «враг Бога», христиане христиан называют «безбожными людьми», «рабами порчи», «пятнами грязи и позора», «сынами проклятья», «сынами диавола», «бессловесными животными, водимыми природой, рожденными на уловление и истребление» Уже тут «с ними случается по верной пословице пес возвращается на свою блевотину, и вымытая свинья идет валяться в грязи» Уже тут грозят, что Бог тех «убил, кто не верил», уже там цитируется «У меня отмщение, я воздам, говорит Господь».

«Это необыкновенно полезно — читать «Священное Писание», — подбадривает Иоанн Хризостом, — это направляет дух ввысь».

В действительности уже в «Новом Завете» господствует крайняя нетерпимость, запрещается любое общение с неортодоксом, так как он «грешник» «Того не принимайте в дом и не приветствуйте его». Ибо «приветствующий его участвует в злых делах его». Это означает разрыв всяческих отношений, одно здесь уже повторяется (и позднее очень часто) — выдвинутые притязания. Далее «божественное писание» учит «Еретика, после первого и второго вразумления, отвращайся, зная, что таковой развратился». По утверждению, это уже была практика апостолов, которые жаловались «на большое число преступников среди христиан» (И.А. и А. Тейнер). По крайней мере, Поликарп из Смирны, один из «апостольских мужей»,[72] который в молодости был учеником апостола Иоанна и, как говорят, обратил «многих еретиков», сообщает Иоанн, апостол Господа, хотел в Ефесе принять ванну, но увидев Керинфа, будто бы бросился прочь мгновенно, крича «Бегите Ибо велика опасность, что купальня обрушится, там Керинф, враг истины».

История восходит к отцу церкви Иринею. Но кем был в действительности Керинф, еще и сегодня спорно. В католической передаче он появляется как гностик, как хилиаст и иудаист. Одна из его самых страшных «ересей» состояла в утверждении, что Иисус «родился не от девственницы», так как это казалось Керинфу невозможным, а был «сыном Иосифа и Марии» и поэтому равным всем остальным людям, но «больше, чем все, достиг в справедливости, уме, мудрости».

Несколько ограниченно, но звучит это неглупо. И так звучало, очевидно, для многих в античности. Однако «правоверный» уже тогда не мог купаться с «еретиком», не страшась смерти — по легенде, «басне», которую первым запустил в обращение св. Ириней, пишет Эдуард Шварц, — «с утонченной неправдоподобностью, чтобы озарить собственную голову нимбом непосредственного ученика апостола» Церковный писатель Евсевий, уведомитель историйки Иринея, дополняет «Апостолы и их ученики держались по отношению к тем, кто искажал истину, так далеко, что ни разу не смогли вступить с ними в разговор».