Клятва мечей - Дэвид Вебер

Эта сука все еще жива – жива! — и эта гадина Тала с ней, и обе они в Харграме!

Ноздри изуродованного носа раздулись. Как? Как умудрились две женщины, одна из них избитая до полусмерти, проникнуть в Харграм, когда их ловила вся гвардия его отца? Невероятно!

Это сучий сын Базел как-то все сварганил! Он отвлек на себя почти всю погоню, он и этот ублюдок Брандарк – а это был Брандарк, что бы ни утверждал его хренов папаша! – искрошили единственный патруль, который на них натолкнулся. А тем временем эти… добрались до владений мерзкого ханжи Бахнака. И он их обогрел и приютил, держит под своим личным покровительством…

Харнак снова выругался, на этот раз энергичнее. Хитрый Бахнак никак не отреагировал на то, что Чернаж объявил Базела вне закона. Чтобы избежать войны с Чернажем, он даже удержал Фарму от обвинения Харнака в преступлении. Если бы она сделала это, объявления войны потребовали бы его собственные люди, а если бы Бахнак отказался, его покинули бы союзники.

Но по тем же причинам союзники Чернажа ни за что не поддержат его, вздумай он напасть на Харграм.

Если нападению подвергнется Навахк, они, конечно, встанут на его защиту, поскольку боятся, что если Бахнак разгромит одного из них, то вскоре покорит и все их земли. Но они слишком слабы и напуганы продемонстрированной в прошлых битвах военной мощью Харграма, чтобы самим лезть в драку. Поэтому Бахнаку и не нужно было опровергать обвинений против сына. Базел был далеко, вне опасности, и его отцу оставалось только вести себя спокойно, предоставив своим союзникам – и союзникам Навахка – смеяться вдоволь.

А они смеялись! Харнак сжал кулаки, задыхаясь от ярости. Во всех городах Кровавых Мечей и Конокрадов на пирах и на площадях барды славили в своих песнопениях проворство хитроумного Базела Бахнаксона. Этот ублюдок стал чем-то вроде героя, а если имя Харнака и не упоминалось, то потому, что в этом просто не было нужды. Фарма укрылась у отца Базела, значит, насильником был не он, а если не он, то всякий мог догадаться кто. Никто в Навахке не отваживался сказать об этом вслух, но уверенность в том, что это он совершил преступление, Харнак читал даже в глазах своих гвардейцев. Он не отваживался показываться на людях. Только то, что Чернаж держал своих подданных в ежовых рукавицах, мешало женщинам плевать на его тень, когда он проходил мимо… а ведь у отца было пятеро сыновей.

Кронпринц взглянул на свои руки, по-прежнему сжатые в кулаки. Он – старший сын, наследник… пока жив отец. Но что случится, когда он умрет? Харнак знал своих братьев. Каждый из них, кроме, может быть, этой безвольной тряпки Аршама, не раз заваливал дворцовых потаскух против их желания. Однако это происходило без шума, втайне. А тут все знали, что он изнасиловал и пытался убить эту дрянь. Каждого из этих преступлений было достаточно, чтобы любой воин счел себя свободным от клятвы верности по отношению к нему. И если любой из его братьев – любой – заявит о своих притязаниях на престол, армия Навахка поддержит его, а не Харнака.

Этого нельзя допустить. Но как это предотвратить?

Харнак все еще не разжимал кулаков. Пламя ненависти затаилось в его душе янтарно светящимися угольками, которые теперь не угаснут никогда. Он продолжал размышлять.

Возможны два варианта, решил он наконец. Все его братья должны умереть, чтобы не оставалось законных претендентов на престол. Или должны умереть Базел, Фарма и Тала.

Оба варианта имели слабые стороны. Братья должны умереть одновременно, и вместе с ними должен быть убит отец. В противном случае Чернаж поймет, кому была на руку смерть его остальных сыновей, и тогда Харнаку не сносить головы. Но даже если все его четверо братьев и отец в одночасье… исчезнут – многие помнят, как пришел к власти сам Чернаж, и вполне могут найтись охотники поискать счастья. У кронпринца-насильника, отцеубийцы и братоубийцы, будут слишком слабые позиции, его сможет спихнуть кто угодно.

Но если ему удастся убить Базела – конечно, надо еще найти этого проклятого Шарной ублюдка – и этих тварей, то он пожелает отцу многих лет благоденствия. Убитый Базел станет всего лишь еще одним мертвым врагом, а не издевательским напоминанием о поражении, как сейчас. А в Навахке уважают тех, чьи враги мертвы. Если убрать и сучек, то живое свидетельство его преступления умрет вместе с ними. Постепенно уверенность в его вине рассеется, контраргументы Чернажа станут выслушиваться более внимательно. Но на это нужно время, годами он не сможет занимать по праву принадлежащее ему место, он будет вечным кронпринцем и никогда – правителем…

Он должен убрать их, всех троих, потому, что пока жив один, жива память. Все его враги должны погибнуть, и тогда время начнет работать на него. Может быть, есть один способ, о котором не предполагает даже Чернаж… Более того, если бы он узнал, каких союзников выбрал себе Харнак, он бы своими руками вырвал сердце из груди сына.

Харнак кивнул, его изуродованное лицо искривилось в безобразной улыбке. Взгляд в окно подтвердил, что время близится к закату. Как только стемнеет, он должен кое-куда отправиться…

Одинокий всадник спокойной рысью ехал по заросшей густым кустарником долине. Здесь не было дороги, только протоптанная тропа. Стук копыт его лошади звучал мягко и приглушенно. Слева круто шел наверх склон, закрывая собой луну. Всадник был окутан тьмой и в глубине души наслаждался темнотой и тишиной, несмотря на то что его лошадь неспокойно фыркала.

Остались позади миля, другая, тропа вьется меж холмов… Мало кто ездит этим путем даже в дневное время. Безымянная гряда холмов пользуется дурной славой. Из тех, кто шел этой тропой, не все вернулись назад. Даже отборные телохранители Харнака, обязанные ему всем (он подбирал лишь изгоев, потерявших связь с кланом, родом, общиной и отвергнутых обществом), забеспокоились, узнав о месте назначения. Было заметно их облегчение, когда Харнак приказал им остановиться и поджидать его возвращения. Они всегда испытывали страх, сопровождая его в холмы. Никто из них не знал, что он там делает, и никто не хотел этого знать: ведь иной раз они видели, как он удаляется с привязанным к седлу пленником, а возвращается один.

Еле заметная тропа обогнула еще один холм и уперлась в высокий гладкий камень. Конь, занервничав, встал на дыбы, угрожая сбросить всадника. Харнак натянул поводья, зарычал и ударил животное кулаком между ушами, заставив его утихомириться.

Удовлетворенно хмыкнув, Харнак спешился и привязал лошадь к одному из кривых карликовых деревьев. Подойдя к камню, он вытащил наружу висевший на шее золотой амулет, плюнул на землю со странно серьезным видом, словно совершал какой-то ритуал, и застыл в ожидании, скрестив руки на груди.