Наполеон: биография - Эндрю Робертс

Мио де Мелито отметил, что, когда Наполеон отдавал приказания Мюрату, Жюно и Ланну, «все испытывали к нему чувство уважения и даже восхищения. Я не заметил между ним и его спутниками никаких признаков панибратства, сообразного с республиканским равноправием, отмеченных мною в других случаях. Он уже усвоил свое положение и держал других на расстоянии». Это не было случайностью. Уже в 27-летнем возрасте Наполеон пользовался помощью адъютантов, секретарей и домашней прислуги, чтобы ограничить свою доступность и подчеркнуть свое высокое положение. Для этого он выбрал в адъютанты (кроме Жюно, Мармона, Мюирона и Мюрата) еще поляка Йозефа Сулковского, капитана революционной армии, и Жерара Дюрока, офицера-артиллериста, доказавшего свою полезность как адъютант генерала Огюстена де Леспинаса. Много лет спустя Наполеон назвал Дюрока «единственным человеком, с которым он поддерживал близкие дружеские отношения и которому полностью доверял»{329}. Дюрок станет одним из очень немногих людей, кроме родственников Наполеона, обращавшихся к нему на «ты».

Директория настаивала, чтобы Наполеон шел на Неаполь, столицу Бурбонов, однако он понимал, что ввиду угрозы из Тироля поход на юг опасен, и поэтому он, как и в Кераско, игнорировал указания из Парижа. Наполеон приказал Мио де Мелито заключить с Неаполем перемирие. Это предполагало отзыв четырех кавалерийских полков с австрийской службы и исключение неаполитанских кораблей из английской эскадры, стоявшей в Ливорно. В противном случае Наполеон угрожал наступлением Итальянской армии на Неаполь. Неаполитанский уполномоченный князь Доменико Пиньятелли ди Бельмонте, когда ему пригрозили вторжением, подписал соглашение, предъявленное всего двумя часами ранее. Наполеон, к тому времени хотевший выставить Директорию в дурном свете, спросил Пиньятелли ди Бельмонте, действительно ли неаполитанец считает, что он «сражался за этих негодяев-адвокатов»{330}. Хотя Наполеон любил некоторых адвокатов и восхищался ими, он не выносил их в целом (а три из пяти директоров были бывшими адвокатами, один, Баррас, – бывший судья. Лишь у математика Карно не было юридического образования).

Возвратившись 5 июня в Милан, Наполеон снова написал Жозефине, считая, что она беременна и стремится к нему. Судя по несдержанному изъявлению любви, гнева, смятения и жалости к себе, а также огромному количеству и объему его писем, их сочинение, вероятно, было своего рода разрядкой, бегством от политических и военных забот, свалившихся на него в то время. В эпоху рассчитанного на эффектность романтического письма Наполеон явно стремился к максимально сильному впечатлению, и граница между фантазиями о Клиссоне с Эжени и тем, что он писал жене, почти стерлась. Одно из его писем гласит:

Моя душа была полна предвкушением радости, но ее наполняет тоска. В доставляемой почте нет ничего от тебя. Если же ты пишешь, то лишь несколько слов, в которых нет и следа глубоких чувств. Твоя любовь ко мне была только мимолетным капризом; ты чувствуешь, что нелепо позволять сердцу увлечься еще сильнее… Что до тебя, то остается лишь надежда, что память обо мне не будет тебе противна… Мое сердце никогда не занимали заурядные чувства… Оно ожесточилось против любви; но явилась ты – и внушила безграничную страсть, опьянение, которое уходит. Мысль о тебе взяла верх над всем остальным в моей душе, остальной мир стал ничем; малейший твой каприз был для меня священным; возможность видеть тебя была наивысшим моим счастьем. Ты красива, грациозна; неиспорченная, небесная душа дает о себе знать в райских оттенках твоего лица… О жестокая!!! Как могла ты позволить мне вообразить чувства, которые ты никогда не испытывала!!! Но упреки мне не пристали. Я никогда не верил в счастье. Смерть каждодневно реет надо мною… Достойна ли жизнь тех хлопот и суеты, которыми мы ее окружаем? Прощай, Жозефина… Тысяча кинжалов ударяет в мое сердце; не вгоняй их еще глубже. Прощай, мое счастье, моя жизнь, все, что действительно существовало для меня на этой земле{331}.

Ранее Наполеон часто брался за перо (но не публиковал написанное): чтобы избавиться от печалей по поводу Дезире, припомнить утрату невинности, дать выход ненависти к «поработившей» Корсику Франции, пояснить свое увлечение якобинскими идеями и так далее. Теперь же он отсылал истеричные письма Жозефине, но она была настолько увлечена собственным любовным приключением, что редко находила время написать более двух-трех строк в две недели, а однажды, целый месяц до 11 июня, не писала ему вовсе. Похоже, к тому времени Наполеон наконец понял: что-то неладно, поскольку в тот день он написал Баррасу, бывшему любовнику Жозефины: «Я в отчаянии – моя жена не едет ко мне; у нее есть любовник, который удерживает ее в Париже. Я проклинаю женщин – и сердечно обнимаю добрых друзей»{332}.

Самой Жозефине он написал, что почти уже смирился с тем, что она не любит его, если когда-нибудь вообще любила, но уже в следующее мгновение наотрез отказывался принять этот довольно очевидный вывод и хватался за любую возможность, например за мысль, что она, возможно, умирает (хотя Мюрат из Парижа сообщил ему, что, чем бы Жозефина ни болела, ее болезнь «неопасна»).

Ты уже не любишь меня. Мне остается лишь умереть… если бы это было возможно!!! Все змеи фурий поселились в моем сердце, и я теперь жив только наполовину. О! Ты… у меня текут слезы, и нет ни покоя, ни надежды. Я чту волю и непреложный закон судьбы; она обременила меня славой, чтобы я ощущал свое несчастье еще острее. Я ко всему привыкну в этих новых обстоятельствах, но уже не могу заставить себя уважать ее; но нет, это невозможно, моя Жозефина в дороге; она хотя бы чуть-чуть любит меня; столько обетованной любви не могло исчезнуть за два месяца. Я ненавижу Париж, женщин и ласки… Это положение вещей ужасно… и твое поведение… Но должен ли я обвинять тебя? Нет: твое поведение продиктовано судьбой. Так добра, так красива, так нежна – и ты орудие моего отчаяния?.. Прощай, моя Жозефина; мысль о тебе обыкновенно делала меня счастливым, но теперь все иначе. Обними за меня своих очаровательных детей. Они пишут мне прелестные письма. Мне нельзя больше любить тебя, и тем больше я люблю их. Вопреки судьбе и требованиям чести, я всю жизнь буду любить тебя. Прошлой ночью я снова перечитал все твои письма, и даже одно написанное твоей кровью. Какие чувства они вызвали у меня!{333}

Однажды Наполеон попросил Жозефину не принимать ванну три дня перед встречей, чтобы искупаться в запахе ее тела{334}. 15 июня он прямо сказал ей: «Я не потерплю любовника и ни в коем случае не позволю тебе им обзавестись». Он вспоминал свой сон, «в котором я снимаю с тебя башмачки, платье и впускаю в свое сердце тебя во плоти»{335}.

Хотя Наполеон заполнял сотни страниц бурными восхвалениями Жозефины, беспрестанно твердя, что покончит с собой, если с нею что-нибудь случится, он редко рассказывал ей о войне что-либо такое, чего нельзя было узнать из газет. Кроме того, он не поверял ей тайные мысли о людях и событиях. Возможно, он опасался, что письма, которые особый курьер вез в Париж две недели, могут быть перехвачены неприятелем. Или (как указал английский политик Джон Уилсон Крокер в The Quarterly Review в 1833 году, когда были впервые напечатаны 238 писем Наполеона Жозефине) он считал ее «пустой, своенравной и ветреной – настолько тщеславной, что ей все время требовалась лесть, но слишком неблагоразумной, чтобы ей доверять». Крокер жесток, однако вполне честен: он не нашел в письмах «ни настоящей доверительности, ни обмена мнениями… ни серьезных размышлений, ни общности интересов»{336}.

Наполеон умел приводить свою жизнь в строгий порядок, и заботы в одной сфере никогда не сказывались на другой. Это, очевидно, присущая всякому крупному государственному деятелю черта, но Наполеон удивительно владел этим умением. Однажды он объяснил: «У меня в голове предметы и дела разложены, как в буфете. Если