Наполеон: биография - Эндрю Робертс

Захват моста в Лоди быстро занял главное место в наполеоновской легенде, хотя здесь Наполеон имел дело лишь с арьергардом австрийцев, а общие потери противников составили около 900 человек. Нужно было иметь исключительное мужество для того, чтобы идти по длинному и узкому мосту навстречу картечи, и некоторые из офицеров, которые вели в тот день солдат (среди них Бертье, Ланн и Массена), стали лучшими военачальниками Наполеона[36]. (Артиллерийский капитан Бертье, начальник штаба, вел колонну – ему позволили лично участвовать в бою в последний раз. Впредь жизнью Бертье Наполеон, знавший ему цену, не рисковал.) После Лоди солдаты, в соответствии с древней воинской традицией подтрунивать над любимыми командирами, прозвали Наполеона «маленьким капралом» (Le Petit Caporal). По Светонию, солдаты Цезаря пели про «лысого развратника». Веллингтона звали Носачом (Nosey), Роберта Ли – Бабулей (Granny), и так далее. Прозвище «маленький капрал» Наполеону понравилось: оно подчеркивало республиканскую неприметность, от которой он на самом деле уже избавлялся. После Лоди совершенно стих ропот, вытесненный живо ощущавшейся до самого конца похода верой в боевой дух.

«Я уже считал себя не просто полководцем, – позднее говорил Наполеон о своей победе, – но тем, кто призван решать судьбы народов. Тогда у меня возникла мысль, что я в самом деле смог бы сыграть существенную роль на нашей государственной сцене. В тот момент зародилась первая искра высокого честолюбия»{296}. В течение жизни Наполеон столько раз повторил это стольким людям, что битву при Лоди в самом деле можно считать переломным моментом его карьеры. Чрезмерное честолюбие может стать проклятием, но в соединении с большим талантом (универсальностью и энергичностью, осознанием сверхзадачи, ораторским даром, почти идеальной памятью, превосходным умением распоряжаться временем и вести людей за собой) оно способно принести замечательные результаты.

«Надеюсь вскоре отправить вам ключи от Милана и Павии», – заявил Наполеон Директории 11 мая в одном из пятнадцати написанных в тот день писем. Карно он отдельно заверил, что если сумеет взять почти неприступную Мантую (куда направлялся Больё), то через две декады (декада – республиканская десятидневная неделя) окажется «в сердце Германии»{297}. Наполеон известил, что потерял 150 человек (против 2000 или 3000 у австрийцев), хотя из списка потерь и подсчета погибших знал настоящее их число. Постоянное завышение неприятельских потерь и преуменьшение собственных было характерно для античных авторов, с которыми Наполеон был хорошо знаком, и стало обязательным для него. Наполеон прибегал к этому приему даже в переписке с Жозефиной, рассчитывая, что она распространит информацию и так придаст сообщаемым сведениям достоверность. (После одного из сражений в письме Жозефине он указал сначала, что потерял ранеными 700 человек, затем зачеркнул и написал: «100»{298}.) Наполеон знал, что французы, не имея надежных способов проверить его данные (не только о количестве убитых и раненых, но и о пленных, захваченных пушках и знаменах), поверят им, по крайней мере поначалу. Сочиняя бюллетени, он не стеснял себя рамками истины.

Наполеона критиковали за ложь в реляциях, но применять общепринятую мораль к этим документам нелепо, ведь еще со времен Сунь-цзы введение противника в заблуждение считалось дозволенным методом ведения войны. (Уинстон Черчилль однажды заметил, что на войне правда так ценна, что ее должны охранять караулы лжи.) Увы, Наполеон допускал преувеличения настолько охотно, что ставить под сомнение или принимать со скепсисом начали и подлинные его победы. Во французском языке даже появилось выражение «лгать как бюллетень» (mentir comme un bulletin). Наполеон, когда мог, предъявлял французам осязаемые плоды победы, отправляя захваченные у неприятеля знамена, которые выставляли напоказ в Доме инвалидов, но в течение своей карьеры он демонстрировал и удивительное умение подать ужасные известия как всего лишь плохие, плохие – как удовлетворительные, удовлетворительные – как хорошие, хорошие – как триумф.

Две недели подряд Наполеон просил Жозефину приехать к нему в Италию. «Я умоляю тебя ехать сейчас с Мюратом, – писал он, предлагая ей отправиться через Турин, – и это сократит поездку на пятнадцать дней…»

Мое счастье – видеть тебя счастливой, моя радость – видеть, как радуешься ты, мое удовольствие – видеть, что ты довольна. Еще не бывало женщины, любимой с большим обожанием, страстью и нежностью. Никогда больше я не смогу быть полным хозяином своего сердца, предписывающим ему все его склонности, желания, определяющим все его влечения… От тебя нет писем. За четыре дня я получил всего одно; если бы ты любила меня, то писала бы дважды в день… Прощай, Жозефина! Ты для меня чудовище, недоступное моему пониманию… С каждым днем я люблю тебя все сильнее. Разлука ослабляет мелкие страсти, но усиливает большую страсть… Думай обо мне – или скажи мне с презрением, что не любишь меня, и тогда я, возможно, найду в своей душе средства сделаться менее жалким… Это будет счастливый день… день, когда ты преодолеешь Альпы. Это станет лучшим воздаянием за все мои страдания, счастливейшей наградой за все мои победы{299}.

Но Жозефина не собиралась никуда ехать. Она придумала чрезвычайно циничную отговорку (если, конечно, это была отговорка), сказав Мюрату, что, похоже, беременна. Это известие привело Наполеона в восторг и восхищение. 13 мая он написал ей из ставки в Лоди: «Возможно ли это – я буду иметь счастье видеть тебя с животиком!.. Скоро ты подаришь жизнь существу, которое будет любить тебя столь же сильно, как люблю я. Твои дети и я – мы всегда будем окружать тебя, чтобы убедить в нашей заботе и любви. Ты никогда не будешь сердиться, да? Никаких хмыков!!! только забавы ради. Затем три-четыре гримасы; ничего нет прелестнее, а потом поцелуйчик все уладит»{300}.

Возможно, у Жозефины была ложная беременность или выкидыш. В любом случае ребенка не появилось. Имелись и иные причины, удерживавшие ее от поездки в Италию к мужу: она завела роман с гусарским лейтенантом Луи-Ипполитом-Жозефом Шарлем, щеголем и затейником, на девять лет моложе ее. «Ты будешь без ума от него, – писала Жозефина подруге. – Он так красив! Никто до него толком не знал, как повязывать галстук»{301}. Финансист Антуан Амлен, довольно хорошо знавший Шарля, считал его «ничтожеством, единственным преимуществом которого была хорошая фигура» и говорил, что тот обладает «изяществом ученика парикмахера»{302}. Хотя отсюда следует, что Шарль просто альфонс, заметим, что в эпоху, когда дуэли были обычным делом, лейтенанту достало отваги наставить рога самому Бонапарту.

Еще прежде, чем Директория узнала о победе при Лоди, она решила (не в последнюю очередь из-за сомнительных успехов Моро и Журдана в Германии) заставить Наполеона разделить свои лавры: публика стала проявлять к нему угрожающе много внимания. Со времени измены генерала Дюмурье в 1793 году любое французское правительство остерегалось вверять чересчур много власти одному военачальнику. Когда Наполеон потребовал передать ему 15 000 солдат из Альпийской армии Келлермана, Директория сообщила, что присылка подкреплений в Италию возможна, однако с условием, что генерал Келлерман разделит с Наполеоном командование Итальянской армией. 14 мая (через четыре дня после боя у Лоди и за день до занятия Милана) Наполеон написал Баррасу: «Я подам в отставку. Природа дала мне сильную волю и некоторые способности. Я не смогу быть полезен здесь, если не буду пользоваться полным вашим доверием». Он называл Келлермана, героя Вальми, «немцем, к тону и принципам которого я не имею уважения»{303}. Тогда же он заявил Карно: «Я не могу служить вместе с человеком, считающим себя первым полководцем Европы. И вообще – один плохой генерал лучше, чем два хороших вместе. С войной дело обстоит так же, как с правлением: это вопрос такта»{304}.

В официальном ответе Директории Наполеон высказался гораздо осторожнее: «Каждый ведет войну по-своему. Генерал Келлерман более опытен и поведет ее лучше, чем я; но вдвоем мы будем вести ее очень плохо»{305}. Наряду с притворной скромностью видна и самонадеянность молодости: «Я проделал