Черный Ангел - Джон Коннолли

Джи-Мэк заскрежетал зубами и прижался лбом к асфальту, но боль оказалась совершенно невыносимой. Задрав кровоточащую правую руку и оперевшись на левую, он приподнялся, чтобы посмотреть на свою раненую ногу.

— Теперь тебе далеко не уйти, а то вдруг мне придется отыскивать тебя снова, — сказал Луис. Он поднял пистолет и направил его в лицо Джи-Мэка. — Ты счастливчик, парень. Не забывай об этом. Но уж лучше помолись, чтобы я нашел Алису живой. — Луис опустил пистолет и пошел назад к машине. — Больница через улицу, — сообщил он, перед тем как уехать.

Если не считать пожарной лестницы, у здания был, похоже, только один вход или выход, как уж считать, с единственной стальной дверью. Никаких звонков, зуммеров, табличек с именами.

— Ты думаешь, он солгал нам? — спросил Эйнджел.

Луис снова присоединился к нам. Я не спрашивал его о Джи-Мэке.

— Нет, — сказал Луис. — Не лгал. Открывай.

Пока Эйнджел работал с замком, мы с Луисом наблюдали за обстановкой на улицах, заняв позиции у противоположных концов здания. Эйнджел провозился довольно долго для него — минут пять.

— Старые замки — хорошие замки, — сказал он в свое оправдание.

Мы проскользнули внутрь, закрыв за собой дверь. Первый этаж представлял собой совершенно пустое пространство, когда-то использовавшееся для размещения чанов, бочек. Давно уже не было скользящих дверей, пропускающих внутрь грузовики, и входы заложили кирпичом. Направо, за тем местом, где раньше размещалась небольшая конторка, была лестница на следующий этаж. И никакого лифта. Следующие три этажа во всем походили на первый: открытое пространство без всяких признаков жизни.

Последний этаж сильно отличался от нижних. Там кто-то, хотя и не очень решительно, начал разделять огромную площадь на квартиры, однако, судя по всему, работы, затеянные некоторое время назад, впоследствии приостановились. Видно, успели возвести стены, но большинство дверных проемов так и осталось без дверей, и сквозь них виднелись пустые помещения. Скорее всего, архитектор запланировал сделать пять или шесть квартир, но более или менее завершенными можно было считать только работы в одной из них. На закрытой зеленой входной двери никаких табличек не оказалось. Я занял позицию слева, Эйнджел и Луис разместились справа. Я дважды постучал, затем резко отодвинулся. Никакого ответа. Я попытался снова, но с тем же самым результатом. У нас имелось два варианта развития событий, но ни один из них не казался мне привлекательным. Либо мы могли попытаться взломать дверь, либо Эйнджел вскрывал оба замка и рисковал головой, если кто-то находился внутри и прислушивался к происходящему за дверью.

Эйнджел сделал выбор. Он опустился на одно колено, разложил свой небольшой набор инструментов на полу, затем протянул что-то из этого набора Луису. Одновременно они принялись за замки, стараясь по возможности оставаться под прикрытием стены. Прошло, вероятно, не больше минуты, хотя мне показалось, что время тянулось вечно. Оба замка в конце концов поддались, и Луис с Эйнджелом толкнули отпертую дверь.

Налево от входа была кухня, похожая на камбуз, с остатками какого-то фаст-фуда на столе. В холодильнике лежали сливки, до истечения годности оставалось еще три дня, и бумажный пакет с плоским хлебом, также свежим. Кроме каких-то банок с бобами и консервированной птицей и пары упаковок макарон с сыром, больше из продовольствия в квартире ничего не было. Коридор вел в холл, где стояли диван, мягкое кресло, телевизор и видеомагнитофон.

Дальше налево находилась меньшая из двух спален с небрежно заправленной односпальной кроватью. На спинке стула у окна висело что-то из одежды, под кроватью валялись ботинки. Под прикрытием Эйнджела я проверил туалет, но там обнаружил только дешевые брюки и рубашки.

Мы услышали тихий свист и последовали на звук. В дверном проеме стоял Луис, закрывая от нас вторую спальню. Он отступил в сторону, и мы увидели... Алтарь... Да, кажется, это был алтарь.

Часть третья

Но ни тебя, ни меня Ему не уничтожить;

Он в силах изменить нас, но не одолеть;

Мы бессмертны, и нам суждено бороться

С Ним, если он пожелает воевать с нами.

Глава 8

Городок Седлец находится приблизительно в тридцати милях от Праги. Нелюбопытного путешественника, возможно, отпугнет унылое предместье, и он может даже не остановиться здесь, а поспешит к близлежащему и лучше известному городу Кутна-Гора, который, разросшись, теперь фактически поглотил и сам Седлец. Но когда-то все в этих местах было по-другому: ведь в этой части бывшего Королевства Богемия находился один из самых крупных серебряных рудников Средневековья. К концу тринадцатого века именно в этом районе добывалась треть всего серебра в Европе, но серебряные монеты чеканились здесь уже с X века. Серебро многих соблазняло перебираться сюда, превращая эти края в серьезного соперника для экономического и политического превосходства Праги. Съезжались все: интриганы и авантюристы, торговцы и ремесленники. А там, где крепла экономическая мощь, всегда появлялись представители единовластия, стоявшего над всем. Где появлялось богатство, туда приходила и Церковь.

Первый цистерцианский монастырь был основан в Седлеце Мирославом из Цимбурка в 1142 году. Монахи, привлеченные возможностью добывать серебряную руду, прибыли сюда из Валдсассенского аббатства в Верхней Палатинате, так как Валдсассен являлся составной частью моримонской линии монастырей, связанных с добычей горной руды. (Цистерцианцы, надо отдать им должное, культивировали крайне прагматичное отношение к богатству и его накоплению.) Выходило, что Бог улыбался, глядя на их старания, и благословлял их, так как во второй половине тринадцатого века богатейшие залежи серебряной руды были найдены и на монастырских землях. Благодаря этим открытиям резко возросло влияние цистерианцев. Печально, но внимание Бога очень скоро переключилось на что-то другое, и уже к концу тринадцатого столетия монастырь пострадал от первого из многочисленных набегов неприятеля и был разгромлен. Процесс разрушения достиг своего апогея в 1421 году, когда монастырь подвергся очередному нападению, после которого там остались лишь тлеющие руины. Это нападение было отмечено и первым появлением поборников веры.

Седлец, Богемия, 21 апреля 1421 года.

Шум сражения стих. Стены монастыря перестали содрогаться, и монахи на время избавились от зависшего в воздухе серого пепла, который оседал на их белых одеяниях, накапливался в тонзурах так, что молодые казались старыми, а старые выглядели мумиями. Где-то на юге еще полыхали пожары, и убитые накапливались за ближайшими воротами кладбища, куда каждый день подвозили все новые и новые тела.

Аббат Седлеца стоял в воротах своего домика, в тени монашеской церкви. Он был наследником великого аббата Хейденрейха, дипломата и советника королей, умершего сто лет назад, благодаря которому монастырь стал центром влияния, власти и богатства. При аббате Хейденрейхе на землях ордена были открыты огромные залежи серебра, но при этом он никогда не забывал монашеского долга перед менее удачливыми детьми Бога. Так, вместе с собором росла и больница, среди поселений рудокопов, с одобрения Хейденрейха, были построены временные часовни, монахи хоронили мертвых, без числа привозимых к монастырскому кладбищу, без осуждения и жалоб. "Какая ирония, — подумал аббат, — что в основе достижений Хейденрейха лежат те самые семена, которые теперь проросли и привели к гибели сообщества, поскольку они стали магнитом для всякого рода католиков и их лидера, святого римского императора Сигизмунда, претендента на корону Богемии. Его армии взяли в осаду Кутна-Гору, и усилий аббата не хватило, чтобы удержать некоторое расстояние между монастырем и лагерем императора.

Знаменитое богатство Седлеца являлось искушением для всех. Этот город давал кров картезианским монахам из Праги, чей монастырь был разрушен несколькими годами ранее во время разрушительных столкновений, которые последовали за смертью Вацлава IV. Те, кто стремился ограбить Седлец, не нуждались в особых мотивах.

Все началось с убийства реформатора Яна Гуса. Аббат когда-то встречал Гуса в бытность того деканом факультета искусств Университета Праги, ректором которого он стал впоследствии. Ян Гус тогда готовился к посвящению в церковный сан, и аббат был потрясен его горячим рвением. Однако реформистские настроения Гуса таили в себе опасность, и, по мнению аббата, было ошибкой назначить этого человека в 1402 году (до того момента, как он возглавил реформистское движение, оставалось еще десять лет) проповедником на кафедру церкви Вифлеема, основанной в Праге. Но в те годы Гус был личным исповедником самой королевы, и только в горячечном бреду кто-нибудь посмел бы высказываться против него. Да и в любом случае существовали более неотложные проблемы, и не самая маловажная из них заключалась в противоречивых претензиях трех различных пап: Иоанна XXIII итальянского, бежавшего из Рима и нашедшего убежище в Германии; Григория XXII французского; Бенедикта XIII испанского. Последние двое уже смещались с престола однажды, но отказывались мириться с такой судьбой. Церковь переживала кризис, и в такие времена претензии Гуса на издание Библии на чешском языке и его настойчивое нежелание читать мессу по-латыни в Чехии привели к тому, что его посчитали еретиком. Ко всему прочему, он придерживался убеждений другого еретика, покойного Джона Уиклифа, и во всеуслышание называл Иоанна XXIII антихристом (впрочем, с таким определением этого нравственно испорченного человека аббат отказывался спорить, по крайней мере в глубине души). Едва ли можно было посчитать неожиданностью отлучение Гуса от церкви.