Клянусь этой жизнью - Рене Карлино

неистово, чем когда-либо прежде, он сильнее прижимал меня к себе, наши языки дразнили друг друга. Потом он коснулся губами шеи, уха, без всяких усилий притянул меня к себе на колени. Я не сопротивлялась, потому что сидеть вот так, прижимаясь к его телу, было совершенно естественно. Тяжело дыша, он продолжал страстно целовать меня. Взяв его руку, которая обхватывала меня за бедро, я подняла ее выше, к груди, чтобы он погладил ее сквозь свитер. Сперва он робел, но потом застонал и прошептал мне на ухо:

— Что ты делаешь со мной, Эм?

— Я хочу тебя, Джексон… всего тебя.

Громкие слова для пятнадцатилетней девочки, но я имела в виду каждое из них.

Он снял меня с себя и отстранился, затем повернулся к пруду, уперся локтями в колени и уронил голову на руки.

— Что мы можем сделать? Я имею в виду, мы не можем быть вместе — нам некуда идти. — Его голос стал выше. — Тут ничего не поделаешь, Эм.

Проведя рукой вверх и вниз по его спине, я произнесла.

— Все нормально. Я имела в виду, что хочу тебя… однажды.

— Однажды, — повторил он. — Надеюсь, что это «однажды» произойдет очень скоро. Кажется, что все всегда пытаются нам помешать.

— Кто — все? О чем ты говоришь? Мой папа сядет в тюрьму. Твоя мама занята своими делами, и с Келлерами все будет в порядке, пока я не попадусь. Мне этого достаточно, Джексон. Мне пока достаточно просто быть рядом с тобой.

Он посмотрел на меня, в его глазах стояли слезы.

— Знаю, извини. Я такой ворчун. Просто мне шестнадцать, понимаешь? — рассмеялся он наконец, и я вместе с ним.

Я знала, что он имел в виду. Мы были влюблены. И хотели стать как можно ближе. Физическая составляющая отношений казалась нам абсолютно невинной. Мы бы сделали это из любви друг к другу, а не из-за похоти и давления сверстников. Мы были преданны друг другу и искренне любили, сильнее, чем большинство женатых людей — по крайней мере, тех, кого мы знали. Годами мы развивали любовь и уважение друг к другу. Секс в пятнадцать лет кому-то мог бы показаться слишком ранним, но для нас возраст был как нельзя более подходящим.

— Понимаю, — ответила я. — Чувствую то же самое.

— Я так сильно хочу тебя. Только об этом и могу думать.

— Просто сосредоточься на будущем. Помнишь, как мы представляли себя взрослыми? Ты сказал, что хочешь быть ниндзя, а я могу быть твоим помощником, но ты не разрешишь мне использовать самурайский меч, потому что считаешь меня слишком неуклюжей.

— Я больше не хочу быть ниндзя и не считаю тебя неуклюжей. Ты идеальна. Ты останешься со мной, верно? — его тон был серьезным.

— Да. Конечно, я останусь. Всегда, Джекс.

— Я не могу жить без тебя. Это такой отстой — жить с Лейлой в конце этой грязной дороги в полном одиночестве и больше не с кем поговорить. Ей становится хуже. Она перестала покупать еду. Я держусь на полуфабрикатах и хлопьях.

— Мне так жаль. Хотелось бы мне тебе помочь.

Он отвернулся, будто был слишком смущен, чтобы смотреть мне в глаза.

— Когда я думаю о тебе, о нас, о том, что мы пережили, будучи детьми, мне кажется, что я смотрю какое-то идиотское кино. Когда мы были только вдвоем, все было так хорошо.

Было видно, что слова давались ему трудно, но он старался казаться сильным. Бороться с эмоциями.

— Знаю… Для меня все так же.

— Теперь ты ушла, и все такое реальное и такое, черт возьми, неправильное. Она отвратительна. Лейла просто ужасна; она сошла с ума. Каждую ночь у нас дома новый парень, и я их слышу. Мне хочется просто сдохнуть каждый гребаный раз.

— Прошу тебя, не говори так. Переходи в мой дом. Там никого нет. Ты можешь там ночевать.

Он удивленно вскинул голову:

— Твой дом конфисковали, Эм. Городские власти его сносят.

— Что? А как же мои вещи? Моя одежда, мои книги, вещи моей матери?

— Всего этого уже нет.

В горле встал ком.

— А что же будет делать отец?

— Его посадят в тюрьму, а после неё, наверное, отправят в реабилитационный центр. Вот об этом я и говорю, Эм. Все меняется.

Моя грудь тяжело вздымалась.

— Мне уже надо ехать в библиотеку и встретиться с Софией.

— Хорошо. — Он взял меня за руку и потащил к грузовику. Но, прежде чем открыть пассажирскую дверь, прижал меня к ней и потерся носом о линию подбородка. Джексону было всего шестнадцать, но он был мужчиной: сильным, спортивным и мужественным.

— Я просто хочу запомнить твой вкус и запах.

Он крепко поцеловал меня, слегка прикусив губу. Боль была приятной.

Я остановила его и отклонилась, тяжело дыша.

— Не говори так. Тебе не нужно «запоминать». Мы скоро снова увидимся, так ведь?

Он отстранился, задыхаясь.

— Надеюсь.

— Так и будет.

Я прижала ладонь к его лицу. Несколько тихих мгновений мы смотрели друг на друга, но это была уютная тишина.

— Мы были такими детьми когда-то. Помнишь тот день в автобусе, там был тот тупица Майки и… как звали второго придурка?

— Алекс Дункан.

— Да, Алекс. Помнишь, как вы меня доставали?

— Мы все друг друга доставали, Эм. Мы же были детьми.

— И посмотри на нас теперь, — я рассмеялась. — Ты мог бы подумать, что мы станем такими? Повзрослевшими и мечтающими только о том, чтобы каждую секунду быть рядом? — Я всегда это знал.

Я захохотала.

— Лжец.

Он не отреагировал.

— Нет. Правда. Я клянусь тебе. Я всегда знал, что однажды все будет именно так. Думаю, ты тоже всегда знала.

— Может быть.

Мой голос дрожал, глаза начали наливаться слезами.

Он притянул меня к себе и обнял.

— Джексон? — позвала я.

— М-м?

— Что с нами будет?

Я чувствовала, как билось его сердце напротив моей груди.

— Это никому неизвестно.

— Ненавижу это, — сказала я.

— Знаю, я тоже это ненавижу, но, думаю, это как читать хорошую книгу. Такую, когда ты не хочешь пропускать страницы, чтобы узнать, что произойдет в конце. Каждый момент — это отдельная история.

— Не хочешь ли ты сказать, что каждый момент был хорошим? А как насчет моего папы и твоей мамы? — всхлипнула я, вытирая слезы.

— Наша история — потрясающая. Может, все остальное в наших жизнях и дерьмово, но история нас с тобой — идеальна, Эм.

— Да, это мне нравится. А ты умеешь выбирать слова, Джексон Фишер.

Он засмеялся.

— Как хороший словарь, да?

— Лучше продолжай писать. Ты — замечательный писатель,