Моисей в Египте - Эдуард Седаков

Номарх Сешата вдогонку разослал конные отряды по всем направлениям, где можно было перерезать нам дорогу в Палистан. Но Пармений предвидел это. Он рассчитал время, когда с появлением первой утренней звезды Сотис можно проложить путь через море.

Наш след взяли на третий день после побега. Отряд человек в сорок, не особенно спеша, гнал нас вдоль берега моря, зная, что это единственный путь по суше. Там, где путь в Палистан огибает море, нас наверняка поджидал другой отряд. Пармений прекрасно знал, на что рассчитывает погоня. Последний день был тот самый, на который надеялся наш мудрый друг.

Оставалось продержаться часа два, чтобы стража не настигла нас. Подо мной и Леонхом лошади пали, не выдержав изнурительной трехдневной скачки. Мы скакали впятером на трех лошадях. Это видели наши преследователи и уже заранее ликовали. Они знали, что скоро и остальные наши лошади выдохнутся. Можно представить, как они смеялись. Они думали, что так же не спеша будут скакать за нами, а мы будем пешком убегать от них.

Светало. Начиналась буря. Одна за другой пали остальные лошади. Ветер дул все сильнее и сильнее. Впятером мы бежали вдоль берега. На дальних прибрежных холмах уже замелькали черные точки. Это были передовые всадники из отряда погони. Но нам нужно было всего лишь только четверть часа, не больше.

Мы остановились, подождали, когда ветер отгонит волны подальше от берега и смело пошли вслед за Пармением, который был уверен, что правильно вычислил день, час и минуту нашего спасения. Наверное, стражники не поверили своим глазам, когда увидели, что мы идем прямо в море. Как и полагается египтянам, они, конечно, решили, что это боги не дали нас им в руки. Вот так это было, — закончил свой рассказ Магрубет.

— И сколько же всего длилось время неволи? — спросил Амути.

— Почти четыре года, — отвечал Магрубет. — В шестнадцать лет я попал в плен, а в двадцать снова был в родном войске, в родных местах. За эти годы я научился египетскому языку, приобрел право ничего на свете не бояться и никому не завидовать. Наконец вот чем обзавелся на жизнь…

Магрубет поднялся со своего места, не спеша прошел на нос, одной рукой поднял лежащий на палубе многопудовый бронзовый якорь, покружил им над головой и аккуратно положил на прежнее место.

Все на корабле наблюдали это, затаив дыхание. Воцарилась мертвая тишина. Лишь слышно было, как журчит вода за бортом под силой паруса. Амути такое видел впервые. Этот якорь поднимали на борт специальным воротом и сбрасывали с корабля четверо матросов.

Магрубет спокойно и медленно возвратился на место, и, когда снова уселся рядом с Амути, раздался дружный гул восхищения. Не обращая ни на кого внимания, Магрубет обратился к своему собеседнику:

— Может, это боги вместо меня поднимали якорь? — подождал немного и сказал, усмехаясь: — Нет, это я сам.

Амути покачал головой. Ему не понравилось такое легкомысленное отношение к богам.

— Не нужно думать, что боги следят за каждым нашим движением, держат нас под локти и определяют любой плевок. Разве мой любезный спутник будет отрицать, что никто, кроме богов, не мог подарить ему счастливую судьбу — родиться в семье властителя, да еще получить такую жизненную силу. Жизненная сила — божий дар! Но не об этом я хочу говорить, — купец дружелюбно подвинул Магрубету чашу с напитком, налитым из тонко выточенной каменной амфоры. — Я желал бы вот что узнать. Что труднее всего было переносить в плену — голод, жажду, работу, побои?

— Труднее всего было показывать покорность… Были минуты, когда я до крови кусал себе кулаки, чтобы спокойно перенести жестокие удары плетью и не растерзать надсмотрщика тут же на куски. Бывали ночи, когда я прокрадывался к спящим стражникам и также кусал руки, стоя над ними и зная, что еще нельзя их всех удушить.

Когда появился Леонх, мне стало во много раз легче, потому что ни одному из рабов нельзя было выказать своих чувств. Только за то, что я лелею в себе такие чувства, рабы загрызли бы меня до смерти или тут же выдали надсмотрщикам. Да, я хорошо понял, до чего подл бывает раб. Я также знаю, что рабство сидит не в теле, а в душе человека.

— Это интересно! А можно ли считать, что сила человеческого духа не зависит от того, велик и силен ли человек телом или, наоборот, слаб и тщедушен?

— Нет, не так. Когда, бывает, я вижу, что люди, не знающие меня, подобострастно восхищаются моим телесным превосходством, я лишь негодую про себя и презираю их потому, что они не знают, какие здоровенные и тупые, как скотина, рабы таскают на своих загривках камни в Сешате. Однако я хорошо знаю и ту истину жизни, что великий дух не поселяется в убогой тесноте маленького тела.

— А что же мой любезный спутник называет великим духом?

— Я бы сейчас поостерегся точно выражать это в словах перед таким умным и почтенным египтянином, но я знаю хорошо, что такое величие духа. Например, я мог бы сказать про своего отца, но предпочитаю, чтоб о нем говорили люди его возраста. А вот Леонх для меня был и остался самым блистательно-непогрешимым, великим человеком. Я любил его больше себя. Это и понятно. Но то, что он любил меня за что-то, по правде сказать, мне самому неведомое, вот это не один раз — много раз помогало мне шире шагать по жизни и не позволяло сбиваться на неверную походку.

Сила его духа была такова, что он взглядом заставлял рабов трепетать и валиться с ног. Нередко, глядя на надсмотрщика, он лишал его памяти, и тот по целым часам был словно во сне, не мог прийти в себя. От него я сам перенял какую-то часть силы его духа.

Леонх был, можно сказать, во главе нашего войска, но очень часто ложился на ночь спать на голой земле, отдав свой плащ и попону раненому и измученному походом простому воину. По закону располагая львиной долей добычи, после победного сражения он всегда проходил перед рядом стоящих воинов., всматривался в них, что-то замечал во взглядах некоторых и все без остатка делил между ними. Только конь, оружие и доспехи нужны были ему.

Сейчас я иногда думаю, что он предчувствовал недолгую жизнь и старался успеть сохранить ее в настоящей чистоте.

— Ты сказал, что Леонх был как бы во главе вашего войска. Как это понимать?

— Когда я вернулся, отец доживал последние дни. Мы с ним успели только объехать несколько владений разных наиболее известных хеттских вождей, побывать у них, и он умер, оставив со спокойной душой меня во главе своего войска. Все хеттские вожди из уважения к отцу льстили мне в глаза, но я-то замечал, что они очень сомневались во мне. Плен надолго оторвал меня от военной жизни и политики. Но со мной был Леонх. Он взял войско под свою железную и справедливую власть. Однако это была не командирская власть. Воины прекрасно знали, под чьим командованием они находятся. Все приказы Леонх отдавал только от моего имени. В учениях он больше распоряжался сам, а в битвах полную возможность повелевать предоставлял мне.