Счастливый слон - Анна Бялко

– Ну вот. А ты говоришь – девушки выбирают.

– Но я-то могу отказаться.

– И много ты таких знаешь, чтоб отказывались?

– Ну-у... Я слышала, одной девушке кто-то вроде бы не понравился, старый был... Он ей потом бриллиантовое кольцо купил и шубу шиншилловую.

– И тогда понравился.

– Наверное. Я не помню. Но это неважно. Главное – попасть в струю, там уже разберешься.

– Ну хорошо. Попадешь. А что потом?

– А что потом? Живешь, как человек, что еще?

– Нет, я имею в виду – совсем потом? Сама же говоришь, молодые в затылок дышат. Ну, надоела ты своему олигарху, он себе моложе нашел – тогда что?

Дашка впервые за всю нашу содержательную беседу не нашла с ходу, что сказать. Задумалась. Похоже, эта простая мысль ей в голову не приходила. Я затаила дыхание, надеясь, что, может быть, смогла задеть нужную струну, уловить, удержать невинную душу...

– Скажи, Лаура,Который год тебе?– Осьмнадцать лет.– Ты молода и будешь молодаЕще лет пять иль шесть... —

всплыли у меня памяти строчки из пушкинского «Дон-Жуана». Как же там дальше-то было? Ну, да неважно. Все, все, что с нами происходит, уже однажды, и даже не раз, кем-то прожито, осознано, записано... Дашке я, конечно, вслух никаких стихов зачитывать не стала, чтобы совсем не напугать, но все же, все же... Мысль неустанно крутилась. А, вот. Что-то такое, и потом:

– Как станут называть тебя старухой,Тогда что скажешь ты?

– А не знаю я, что, – вдруг бодро откликнулась Дашка. – Да и какая разница-то? Оно еще когда будет, до тех пор как-нибудь образуется. В крайнем случае учиться пойду, чтоб мама была довольна. Это уж я точно всегда успею, а до тех пор – поживу, как получится. Хоть день, да чтобы мой.

– Тогда?Зачем об этом думать?

Не вышло из меня ни ловца человеков, ни спасителя детских душ. И домой мы добирались на тачке.

Оставшуюся неделю житья у родственников (моя квартира освобождалась в четверг) я провела, стараясь как можно меньше попадаться хозяевам на глаза. Не люблю мешать людям в их привычной рутине, пересекая своим присутствием годами натоптанные муравьиные тропы ежедневного распорядка. Собственно, это было совсем несложно. Мишка с Надей работали и уходили из дому довольно рано, тут от меня требовалось только не высовывать носа из-под пледа на диване в гостиной, если они заходили туда за чем-нибудь. Потом, когда за ними захлопывалась дверь, можно было встать, быстренько привести себя в порядок и отвалить до того, как проснется Дашка. С ней мы после давешней откровенной беседы оставались не то что в натянутых или неловких, но каких-то осторожных отношениях, с поверхности очень душевных, а где-то внутри все же горела некая лампочка стоп-сигнала, по крайней мере у меня. Что было внутри у Дашки, оставалось для меня загадкой, потому что внешне она неизменно представляла собой эталон наивной безмятежности, обрамленной золотистыми локонами. В тихом омуте... Может быть, вовсе и не нужно в него соваться, в этот омут, достаточно просто гулять по бережку и наслаждаться пасторальным пейзажем? Я и сама-то, в конце концов, тоже с виду такая благополучная, а ведь ношу какие-то скелеты за душой...

Если же считаться, чьи скелеты страшнее... Не знаю. Прожить всю жизнь так, как я, с одним мужем в любви и доверии, а на склоне, можно сказать, блаженных лет обнаружить в его постели мерзкую китаянку и остаться сиротой без гроша в кармане... Нет, ну со мной, допустим, последнего не случилось, но ведь могло бы. С легкостью могло, это мне просто, можно сказать, повезло, что я сумела вовремя спохватиться. И потом, в моем случае деньги – это не главное. Все равно, даже со всеми деньгами, я чувствую себя обманутой, преданной, вывалянной в грязи.

А если так, как Дашка? Чтобы самой, с младых ногтей, сознательно выбрать эту самую грязь, пройти через нее, получить то, что хочется... Собственно, эти же самые деньги и получить, что уж там говорить о высоком, и жить потом, выражаясь Дашкиными же словами, «в свое удовольствие», не рефлексируя по поводу пережитого. По большому счету, получается, что мы идем по одному и тому же кругу, начиная его с разных сторон. Сможет ли она жить «в свое удовольствие» и забыть о пройденном пути, получив то, что хочет? А я могу? То есть забыть я точно не могу, и удовольствия, если честно, у меня немного. Да, но Дашка может не получить совсем ничего, и этот риск достаточно велик... Хотя в другом варианте он тоже, похоже, не меньше, и никакой закон сильно не помогает, если нет денег на адвоката.

Любовь? Семейные ценности? Верность до гроба? Где они все? И опять же, ничего не мешает той же Дашке, если она выиграет, найти и построить все эти ценности, только уже с открытыми глазами, зная, что почем в этой жизни. Будут ли они от этого менее ценными? Или, может быть, наоборот?

В общем, ни понимания, ни четкого ответа у меня не было. А противно на душе было. И за себя, и за Дашку, и, наверное, за многих других таких же. Ясно только одно – ничего из этого не должно стать известно Дашкиным родителям. Я могу ходить и пережевывать свою рефлексивную жвачку на тему «хорошо или плохо», но Мишка с Надей просто такого не выдержат. Это был лишний повод держаться по возможности подальше от их дома. На всякий случай.

И я целыми днями гуляла по Москве. На самом деле это было совсем не плохо, я не уставала и не раздражалась, а наоборот, вполне получала удовольствие. Я вспоминала свой город и знакомилась с ним заново. Потому что за пятнадцать лет разлуки он стал совершенно другим. Как и я, наверное. И теперь мы прислушивались, приглядывались и приспосабливались друг к другу. Это очень странное ощущение – находить что-то новое и неожиданное в тех местах, которые, казалось бы, знаешь, как узор собственной ладони.

Я бродила по широким проспектам и узеньким переулочкам, заходила в роскошные бутики и крохотные магазинчики с полуслепыми стеклами, ела в дорогих ресторанах и покупала чебуреки у теток на улице... Москва просто жила. А я пыталась жить в ней. Я пока не понимала ее до конца, не чувствовала, удается ли мне раствориться в ней, или же я так и останусь отторгнутым чужеродным телом. Для всего нужно время.

Но мое время наконец пришло. Вечером в четверг мы с Мишкой поехали водворять меня во владения. Во дворе Мишка долго искал место, чтобы приткнуть машину, а я, не в силах дольше сдерживать нетерпение, выскочила чуть ли не на ходу и побежала к подъезду. Это же мой дом. Я тут с самого детства жила, каждый камушек знаю, каждую выщербинку на асфальте. И вот я сюда вернулась. Спустя...

Забавно... На самом деле я оставила этот дом не тогда, когда уезжала в Америку, а выйдя замуж за Ника. Поскольку, как я уже говорила, родители его не одобряли, речи о том, чтобы жить с ним в их доме, идти не могло. Ситуация с его стороны была симметричной. А так как учились мы оба на физтехе, где всем дают общежитие, вопрос места для семейного гнезда решился автоматически. Там мы и прожили все годы нашей учебы, там и Женьку родили. А потом, закончив и устроившись на работу, уже могли позволить себе снимать квартиру, что и делали вплоть до самого отъезда.

Так что с домом мы попрощались больше двадцати лет назад. И то, что, потеряв Ника, я снова вернулась сюда, наверное, было по-своему символично. Впрочем, искать символы и знаки в каждом своем движении – унылое занятие для старых дев и безнадежно влюбленных дурочек. Я же, какая ни есть, все же не отношусь ни к тем, ни к другим, хотя бы потому что...

Мишка нашел, наконец, парковку и уже вез мой чемодан в сторону подъезда. Оставив праздные рассуждения, я поскакала вперед, чтобы открыть ему дверь.

Оп-па! На двери оказался кодовый замок. Я растерянно замерла. Вот так, стоит ненадолго отлучиться, уже и домой не войдешь. Подошедший Мишка подмигнул мне, вытащил из кармана связку ключей, приложил к замку магнитную пимпочку – дверь распахнулась.

А пахло в подъезде точно так же, как и всегда, – летней пылью и старым деревом. И желтый фанерный шкаф неизвестно с чем стоял на том же месте, и решетка лифта выкрашена мутно-зеленой масляной краской, и те же самые буквы так же стерты на жестяном плакатике о противопожарной безопасности. Все на месте. Вот и я вернулась.

Квартира на первый взгляд тоже показалась мне совершенно не изменившейся. Та же самая знакомая с детства мебель на тех же местах. Ну, или почти на тех же. Обои... Нет, обои, кажется, все же были другие.

– Я здесь ремонт делал! – гордо сказал мне Мишка. – Да не один. С последнего раза двух лет еще не прошло. И кухню поставил новую, под итальянский орех.

По мне, так мамин старый буфет был в двадцать раз лучше этих его орехов, которые уже начали облупливаться по уголкам, но вслух я ничего говорить не стала. То есть стала, конечно, – какой он молодец и как замечательно за всем следил. Большое-большое спасибо.

– Да что спасибо-то, – отмахивался Мишка. – Не за что тут спасибо. Это ж все для сдачи нужно – и кухня, и ремонт. Оно все в момент окупается. Вот еще бы мебель сюда новую купить в «Икее», так вообще раза в два можно было б цену поднять, руки только все не доходили. И книжки ваши Лена строго-настрого просила не выбрасывать.