Девочка и пёс - Евгений Викторович Донтфа

он этим не пользовался, но иногда, под настроение, Алитоя просила его немного поблагоухать тем или иным ароматом. Вот и сейчас после его ухода она явственно почувствовала легкий шлейф сладкого ванильного теплого запаха сдобной выпечки. В прошлом она несколько раз просила его об этом. Этот чудесный аромат моментально возвращал её в детство, в тот недолгий, теперь казавшийся почти моментальным, отрезок времени от рождения до 10 лет, когда еще была жива бабушка и они все вместе жили в её доме на берегу моря. Бабушка пекла изумительное райское хрустящее печенье с орехами и запах этого печенья, будивший маленькую Алю по утрам, прочно и наверное уже навсегда соединился в ней с ощущением счастья. Такого счастья, которое бывает только в детстве и которое уже никогда не повторяется когда ты взрослый, даже если ты проживешь сотни и сотни лет и поднимешься к самым вершинам власти и могущества. Ибо в том чистом, звонком, полном простых надежд и бесконечного времени пронзительном счастье не было еще и тени тех неприятных знаний о людях, о мире, о себе, из-за которых в будущем навсегда потускнеет, замутиться, отяжелеет, покоробиться восприятие любой радости твоего сердца. И чаще всего Алитоя не любила вспоминать об этом, по её мнению, единственном светлом времени своей жизни. Но иногда до жути хотелось, "Может быть с возрастом я становлюсь сентиментальнее?", с усмешкой спрашивала она себя, и она привела Марка в один из лучших магазинов выпечки в Акануране, чтобы он запомнил нужный ей запах. И затем несколько раз просила включить этот аромат. Но сейчас он сделал это по собственному выбору. "Может он почему-то счел что сейчас мне это нужно?", подумала она, "Пытается заботится обо мне. Ах, милый Марк". Она вспомнила как он убивал людей по её приказу, разрывал их на части голыми руками, ломал позвоночник, выдирал конечности, проламывал ребра, раздавливал всмятку сердце и всё это совершенно спокойно, невозмутимо и даже благоухая райским печеньем мертвой бабушки. "Мой милый Марк", прошептала она с улыбкой.

102

Экипаж судьи покинул караван под вечер. Мастон Лург немного беспокоился о Галкуте, выдержит ли тот ночную езду, но слуга заверил что со всем справится, что в конце концов ушибленные бока, разбитая опухшая физиономия и разрезанная и зашитая рука это сущие пустяки, которые никак не могут помешать ему управлять лошадьми. Судья выслушал это с некоторым сомнением, но ему так невыносимо хотелось покинуть этот проклятый караван, что он решил отправляться, не дожидаясь утра.

Они ехали всю ночь при свете двух лун, Тии и Арасель, и двух фонарей, заправленных "горючей смолой". Мастон иногда забывался тревожным сном, но как ему казалось тут же просыпался. Ему то и дело чудилось, что изнурённый, избитый Галкут потерял сознание и они съехали с дороги. Он выглядывал в окошко и убеждался что они по-прежнему на тракте. И только когда первые лучи рассвета развеяли ночную темноту, ему стало легче и спокойнее. Правда еще одной причиной для его тревоги стала Элен. Девочка была необычайно молчалива, задумчива и даже как будто печальна. Она тоже спала урывками, бесконечно ворочаясь на сиденье кареты, то пытаясь свернуться калачиком, то вытягивая ноги на пол или усаживалась, привалившись к стенке, и равнодушно смотрела в окно. Выглядела она усталой и осунувшейся. Мастон Лург взволнованно спросил себя уж не заболела ли она. И снова причины этого волнения терялись где-то в самых глубинах его души, так что нельзя было понять волнуется ли он потому что может пострадать предмет, на который он собирался выменять у верховного претора должность, титул и деньги или он действительно переживает из-за того что маленький беззащитный ребенок возможно испытывает боль или подвергается какой-то угрозе. Но перед самым рассветом Элен наконец крепко и надолго уснула. Судья задумчиво глядел на бледное гладкое личико спящей девочки и странные чувства рождались в его душе. Они брели осторожно и тихо, испуганно, по-воровски осматриваясь вокруг, словно понимали, что они здесь чужие, им не место в этой холодной мрачной душе. И судья отчасти тоже был смущен этими нежными светлыми эмоциями, которые как он прекрасно знал и твердо верил совершенно ему не свойственны. "Наверно детям просто положено забираться нам в самое сердце, это главный их дар и единственное оружие", усмехнулся он и попытался выкинуть всё это из головы. Возможно уже через месяц-два он, новоявленный барон или граф, будет сидеть перед огромным камином в гостиной зале собственного дворца и с улыбкой вспоминать о этих нелепых переживаниях. Тем не менее сейчас он был и вправду встревожен. Ему очень хотелось потрогать лоб Элен, чтобы проверить нет ли у неё жара, но он боялся что девочка проснется и, вообразив себе невесть что, устроит истерику. Но Элен крепко и безмятежно спала, утренняя заря сияла над миром и Мастон Лург в конце концов успокоился и даже повеселел. До Аканурана осталось совсем нечего, а значит все эти тревоги скоро закончатся, а новая и прекрасная жизнь наоборот начнется.

Когда уже совсем рассвело и огромный красный шар солнца появился над горизонтом, карета остановилась. Судья, осторожно, чтобы не разбудить девочку, вышел наружу.

Вокруг было так упоительно и прекрасно словно это один из первых рассветов творения. Первозданный юный мир дышал настолько пронзительной свежестью и прохладной чистотой, что сердце замирало от восторженного томления и радости. На западе пространство всё еще терялось в фиолетовом сумраке, на восточной половине бесконечное небо переливалось чудесными сине-зелено-розовыми красками утренней зари. Слева, за слегка волнующимся под мягкими потоками ветра бирюзовым лугом, стоял высокий красно-золотистый лес, а справа раскинулась безбрежная даль. Обрыв, травянистый склон, внизу, подернутая белесой дымкой тумана, извивающаяся узкая хрустальная речушка с берегами из серо-белой гальки, а дальше безбрежные до самого горизонта просторы холмистой равнины, покрытые отдельными рощицами и кустарниковыми зарослями.

И так было покойно и замечательно вокруг, что судье подумалось что теперь обязательно всё будет хорошо, главная, самая трудная часть пути уже позади. Тем более невдалеке, на правой, по движению к столице, обочине тракта уже стояла дистанционная пирамида, которую некоторые проезжающие и проходящие путешественники по обычаю украшали всякими блестящими безделушками, кусочками металла, стеклышками или цветными ленточками. Здесь начиналась цивилизация. И судья уже предвкушал как вскоре войдет в волшебный, пестрый, кипящий, бурный перекресток миров, окунется в шумную суетливую столичную круговерть, по которой так соскучился в унылом скучном Туиле.

К нему подошёл Галкут. Судья содрогнулся, опухшая, жуткая, сине-багрово-желтая физиономия слуги вступила в резкий диссонанс