Одинокий тролль. Дорога ярости. Путь Эскалибура - Дэвид Вебер

— Если же говорить серьезно, адмирал, — сказал император, глядя на Мугаби веселыми молодыми глазами, — Мерлин оказал нам неоценимую помощь. Он не столь остроумен и изобретателен, как люди, но скорость и точность, с которыми он обрабатывает информацию, намного превосходят наши возможности, несмотря на имплантированные в нас микрочипы.

— Да уж, надеюсь, — чопорно ответил Мерлин, и император со своими офицерами громко рассмеялись.

— Не сомневаюсь, что Мерлин оказал вам неоценимые услуги, — помолчав, сказал Мугаби. — Но все равно поставленная вами задача многим, наверно, казалась невыполнимой. А мне и сейчас трудно поверить…

— Люди приспособлены к решению невыполнимых задач куда лучше, чем все остальные расы, — вступил в разговор верховный канцлер.

— Возможно, и так, — ответил император. — И все же первые сто лет мы сидели по уши в детях.

Он улыбнулся своим воспоминаниям. Мудрая эта улыбка казалась невозможной на его слишком молодом лице, и Мугаби подумал: всегда ли императора окружала такая мощная аура власти и величия или он приобрел ее за последние пять сотен лет? Мугаби встречался с некоторыми из римлян, чье возвращение на Землю стало причиной окончательного решения Федерации покончить с землянами, но ни в ком из них он не заметил такого причудливого смешения молодости, мудрости и уверенности, которое было присуще императору. Будучи на тысячу лет старше его, большую часть жизни римляне провели в стазисе, путешествуя между звездами и добывая для империи один мир за другим. Император, подумал адмирал, несомненно, самый старый человек, которого он встречал в своей жизни… кроме разве что архиепископа Тимоти, поправил он себя. Впрочем, после первой пары-тройки столетий разница в сорок лет становится, наверное, неощутимой.

— Труднее всего, — продолжал император, — было найти способ быстро увеличить нашу численность, не теряя при этом семей и родственных связей. Никто из нас тогда не знал термина «массовое производство», но именно к нему нам и пришлось прибегнуть. И все же мы знали достаточно, чтобы не опасаться проблем, неизбежных при массовом клонировании людей.

Он кивнул на адмирала Мэйнтона.

— Принц Джон, — сказал он, и Мугаби удивленно поднял бровь, услышав титул, который Мэйнтон каким-то образом умудрился позабыть добавить к своему имени, — и весь его дом являются прямыми потомками нашего первого поколения клонированных детей. Их… сколько ветвей насчитывает ваш род? Девятнадцать младших ветвей семьи, да, Джон?

— На самом деле двадцать две, дядя, — ответил Мэйнтон, сверкнув голубыми глазами. — Хотя я могу и ошибиться. Кто ж их считает?

— Ты и считаешь, молокосос! И несомненно, испытываешь при этом чувство гордости! — хмыкнул император и снова повернулся к Мугаби. — Я решил, что закон не будет делать различий между клонированными детьми и рожденными обычным образом, но не был уверен, что наши люди будут относиться к ним как к своим детям. Сегодня, конечно, эти опасения могут показаться нелепыми, поскольку в империи и клоны, и потомки клонов превосходят естественных потомков по численности примерно в миллион раз, но тогда это действительно представлялось проблемой.

— Верно, — вступил в разговор архиепископ Тимоти. — Но вы нашли хороший ход, чтобы убедить людей принять вашу точку зрения, милорд. — Прелат, как заметил Мугаби, редко обращался к императору со словами «ваше величество», и адмирал подумал, что, наверное, это привилегия старейших и ближайших его советников.

— Матильда решила, что, если отец Тимоти, будучи выразителем мнения матери нашей церкви, благословит клонирование, это успокоит людей. Так оно и оказалось, — пояснил император.

— Дети есть дети, души есть души, — невозмутимо добавил архиепископ. — Пока медицина справляется со взятыми на себя обязательствами и дети рождаются здоровыми, мы можем только радоваться появлению на свет Божий каждого нового человека. Любое рождение — чудо, при каких бы обстоятельствах оно ни произошло.

— Те, кто растит клонированных детей, по праву считаются их родителями, ибо передают им кусочек своей души, — император покосился на портрет императрицы и с усмешкой добавил: — Порой даже и не кусочек, а здоровенный кусище!

— Кстати, хочу заметить, исходя из личного опыта, — вступила в разговор капитан Стэнхоп, — что тернауи — просто бесподобные родители. — Она тепло улыбнулась верховному канцлеру, и Мугаби вдруг ощутил — именно ощутил! — ответную улыбку, исходящую от неподвижного драконоподобного лица инопланетянина.

— Благодарю тебя, дочь, — ответил, чуть помедлив, тернауи. — Надо признать, что растить человеческих детей — это интересный опыт. Он позволил нам понять, что чувствуют наши королевы. Да-да, растить человеческих детей оказалось приятным занятием.

— Вероятно, растить и воспитывать интересно не только человеческих, но и любых других детей! — рассмеялся император. — Это значит растить будущее и стараться сделать его таким, каким хотел бы видеть.

Мугаби постарался скрыть удивление, но это было непросто. Ему пришлось напомнить себе, что эти люди не имеют ничего общего с Федерацией, мерками которой он непроизвольно пытался их мерить. Ведь так или иначе до сих пор земляне общались только с галактами, к какой бы расе те ни принадлежали, и твердо усвоили, что Федерация крайне отрицательно относилась к самому понятию «приемные родители». Входящим в Федерацию расам было категорически запрещено воспитывать детей инопланетчиков, причем причины этого запрета, по мнению Мугаби, весьма попахивали геноцидом.

— Одним словом, — продолжал император, снова обращаясь к Мугаби, — мы преуспели в этом начинании и сумели сохранить семейные связи. Мне даже кажется, что у нас они стали прочнее, чем у землян, хотя я, разумеется, могу заблуждаться на этот счет. Конечно, наше общество было изначально более демократичным, хотя феодальная атрибутика может вас поначалу ввести в заблуждение. Но, должен признать, она очень удобна для империи, которой постоянно угрожает столкновение с Федерацией. В отличие от наших земных предков мы с самого начала знали о существовании внешнего врага и о том, что военное столкновение с ним неизбежно. Это давало нам дополнительный стимул к ускоренному развитию, ибо любое промедление могло обернуться катастрофой. Существование Федерации уберегло нас от внутренних усобиц — кто станет считаться с мелкими обидами, сознавая, что они на руку общему врагу, от которого не приходится ждать пощады. Ваша ветвь человечества узнала о существовании Федерации всего сто пятьдесят лет назад, и в чем-то это, безусловно, было благом, но у каждой медали имеется обратная сторона.