Современный российский детектив-2. Компиляция. Книги 1-23 - Андрей Владимирович Поповский

мертвых, текущей с фронта. Он сортировал тела, проводил опознания, выдавал их родственникам, делал вскрытия – так, чтобы занять бездну пустого времени, никому эти вскрытия были не нужны. Члены районного ЧК нашли его, поставили к стене, но бумага, подписанная комдивом 40-й стрелковой, остановила их. Замешкались, потом задались вопросом: кто будет разгребать всю эту гору покойников. Пожалели, оформили и даже выдали продовольственные карточки на овес, а потом опять забыли.

Память милостиво вычеркнула эти два голодных и холодных года, проведенных в кафельных залах морга. Два года в обществе одних лишь мертвых! Так и прожил бы там остаток жизни, если бы не случайно оброненное упоминание кому-то или при ком-то, а может, сказанное в пьяном бреду, о том, что он бывший экстраординарный профессор и читал когда-то курс судебной медицины.

Только за эти два года он произвел тысячу вскрытий, наверное, если не больше. Но никогда ранее не касался секционным ножом человека, который, быть может… еще жив. Плясовских с сомнением отнесся к новости, что у покойного была редкая болезнь, и мысль, что Кошелев впал в летаргический сон, отмел тотчас же. Грених с выводами не торопился… Чем ближе он подступал к прозекторской, тем больше мучился сомнениями.

Кошелева уже раздели и уложили на один из трех каменных столов ледника, на соседнем под серым саваном лежал труп вчерашней пациентки. Единственный санитар, чрезвычайно утомленный танцем с покойником, накинул на литератора застиранное покрывало неопределенного цвета.

– Одежду тоже оставьте, – почти механически попросил Константин Федорович. – Я ее осмотрю после.

– Что ж, товарищи мои хорошие, – откашлявшись, молвил начальник милиции. – Всем нам известно, в каком состоянии ныне пребывает дорогой наш Виссарион Викентьевич. – Повернулся к Грениху. – Это Зворыкин. Про доктора нашего разговор. – Зыркнул на старшего и младшего милиционеров, перевел взгляд на санитара, тот взял в охапку шлафрок и ночную сорочку Карла Эдуардовича и стоял, не шевелясь, прижимая все это к груди. Смотрел Аркадий Аркадьевич строго. Тоном говорил безапелляционным. – Тело анатомировать нужно? Нужно. Пока оно нам здесь не поплыло ванильным пломбиром. Везти его в Белозерск или в Вологду? Не успеем. Что делать прикажете?

Все молчали.

– Вот нам из столицы удача послала специалиста, медика. Подсобить взялся. Но конфиденциально. Имени его разглашать – но-но. Иначе потом всех пятерых и Зворыкина в придачу вычистят к чертям. Беляев, – обратился начальник милиции, – помнишь тот случай с мальчишкой – разносчиком газет?

Названный Беляевым милиционер потупился.

– Нехорошо, коли кто узнает. Так что сам знаешь – молчок. Аксенов! – Аркадий Аркадьевич резко развернулся к санитару с понурым, пропитым лицом, он все еще прижимал шлафрок Кошелева к себе и боялся пошевелиться. – Самогоноварильню твою покрывать более не стану, даже несмотря на то, что весь город у тебя кормится.

– Я – могила, что ж вы как что… сразу… – буркнул тот, запинаясь.

– Домейко! – кругом развернулся Плясовских.

Совсем еще молоденький в гимнастерке, чуть ему великоватой, стриженный под скобку и с большими испуганными глазами Домейко – младший милиционер – тотчас подпрыгнул, вскинул голову, да так скоро, что фуражка упала ему на глаза, накрыв пол-лица.

– Найду и про тебя какой-нибудь недогляд. Смотри у меня. Аксенов, готовь инструменты, фартук товарищу Грениху, нарукавники. В общем, неси все, что требуется и…

Начальник милиции не договорил, обернувшись к двери. Он первый услышал далекие торопливые шаги, раздавшиеся по глухому больничному двору. Аксенов было дернулся исполнять приказ, но начальник вскинул руку. Почти тотчас же в прозекторскую влетели двое – Зимин и священнослужитель в черном скромном подряснике и черной скуфье. Приглядевшись, Константин Федорович увидел на груди его панагию, но деревянную. Ох, что сейчас начнется, вмешательство церкви могло обернуться неприятной историей. Грених сделал шаг назад, предоставляя случаю решить непростой этот вопрос противостояния советской власти и непобежденной церкви.

– Во имя Господа нашего Иисуса Христа, остановитесь, – выдохнул священнослужитель с панагией, протянув к начальнику милиции скользнувшую из-под черного рукава белую тонкую, как у музыканта или художника, кисть.

Зимин остался у двери, припал плечом к косяку, прижав руку к правому боку. Никак не мог отдышаться.

– Что такое, преосвященный? – буркнул недовольно Плясовских, с презрением оттопырив губу и неприлично искоса на того глядя.

– Нельзя анатомировать, ни в коем случае нельзя, – священнослужитель продолжал вытягивать руку вперед в порыве защитить Кошелева от варварского покушения. – Карл Эдуардович болен был с детства. Быть может, не умер он. А спит! Только спит. Впал в летаргический сон. Я знаю его еще мальчишкой. Здешний он. Вы, товарищ Плясовских, начальником милиции к нам третьего года поставлены. А Карлик наш… он здесь вырос. И я часто был свидетелем его приступов. Идет себе и вдруг падает, ни жив ни мертв!

Названный преосвященным замолчал, запнувшись, потупившись и опустив руку. Судя по панагии, был он архиереем, но чрезвычайно молодым для такого высокого сана – нет и сорока на вид. Произнеся последнее слово, он вдруг сник. Его взгляд упал на белое с цианозным отливом лицо Кошелева. Склонил голову и долго смотрел на белые пряди волос, спутанные и упавшие на лоб, на светлые брови, заостренный нос, аккуратно выстриженные усы, на бледные, чуть приоткрытые губы. Но самым тяжелым было – и Грених старательно избегал того – глядеть в выпученные, светлые, с расширенными от гашиша зрачками глаза писателя. При приступе нарколепсии больной мог находиться в полном сознании, видеть и слышать все, что происходит вокруг. Было страшно думать, что сейчас весь разговор о предстоящем вскрытии Кошелев слышал с величайшей ясностью, но не мог за себя заступиться.

Сделав шаг к анатомическому столу, святой отец накрыл ладонью веки покойника. Под осторожным прикосновением, под этим едва уловимым и преисполненным какого-то священного волшебства движением пальцев, глаза Кошелева закрылись. И сам покойный тоже сник, будто разом уменьшившись в размерах, будто с него спало небывалое прежде напряжение. Возможно, эффект живого ему придавали распахнутые в удивленном недоумении глаза и эта желтая, выпученная склера, хрусталики зрачков, должно быть, хранивших предсмертную картину, а может, и наблюдавших за теми, кто его окружал.

Слизистая глазных белков была пересушена, заметил про себя Грених, – а это один из признаков смерти.

Повисла пауза.

Приход святого отца, его жест и прикрытые веки покойного под его ладонью заставили всех будто и позабыть, зачем здесь собрались и о готовившемся вскрытии, мысленно обратиться уже к другой теме – будущих похорон, хрупкости жизни и бренности человеческого тела.

– Часто вы наблюдали у него приступы нарколепсии? – очень неловко и даже резко нарушил тишину Константин Федорович.

И санитар, и святой отец, оба милиционера, начальник милиции и даже