Современный российский детектив-2. Компиляция. Книги 1-23 - Андрей Владимирович Поповский

это признак не очень хороший. А ведь еще несколько часов назад он с отчаянной доверительностью поведал профессору о своем горе… Константин Федорович пытался уверить себя, что Вейсу лишь показалось.

Но нет.

Кошелев действительно лежал у ножки кровати так, словно скатился с нее во сне, развязно, пьяно уснув на протертых досках пола. При первом взгляде все выглядело вполне естественно, достаточно лишь потрясти его за плечо и позвать, чтобы привести в чувство.

Внимание Грениха привлекли несколько новых штрихов, добавившихся к уже имевшемуся беспорядку вокруг: перевернут стул, на котором он вчера сидел и читал лекцию о нарколепсии, простыни смяты так, будто за них с силой цеплялись, разорванная подушка, перья повсюду. Он поймал себя на мысли, что медлит, не желает видеть смерти этого человека. Нелепость какая-то!

Обойдя лежащего Карла Эдуардовича, он склонился, чтобы разглядеть его лицо. Оно было синим – явный цианоз. Синими были и плечи, и грудная клетка, и даже руки. Но следов удушья Грених не обнаружил. А вот глаза действительно были навыкате. Огромные охряного цвета глаза в обрамлении белых ресниц по-рыбьи глядели с застывшим в них выражением боли. Будто Кошелев изо всех сил хотел сделать глоток воздуха, пыжился, прилагал невероятные усилия, но смерть все же настигла его.

Грених стал прощупывать пульс сначала у большого пальца руки, потом на запястье, сбоку от кадыка и следом под коленом. Безрезультатно.

– Что изволите сказать на сей счет? – тихо осведомился Вейс.

– Похоже, вы правы. Кошелев мертв. Не могу с точностью определить, от чего он умер. Но судя по тому, что я вчера здесь видел: переизбыток гашиша. Вызывайте милицию.

– Ох майн гот, майн гот… Милиция! Меня арестуют, меня лишат моей кормилицы.

– Избежать вмешательства правосудных органов не удастся.

– Я и не чаю. Но… прошу вас, поглядите еще раз. Быть может, есть какие-то признаки жизни. Я прежде никогда не видел, чтобы курительные смеси были причиной смерти.

Грених окинул непонимающим взглядом наивного немца. Увы, но причина смерти от курительной смеси, тем более совершенно не ясно, какого состава, самая очевидная. Ладней и не придумаешь.

– Лучше доверить осмотр здешним следователю и судебному медику, – отрезал Грених.

После полудня явился начальник городской милиции, правда, один – без команды угрозыска, без следователя и даже без судебного медика. Единственного, к превеликому удивлению Константина Федоровича, врача на весь уездный город задержали какие-то дела, о которых начальник многозначительно умолчал. Имелся у доктора Зворыкина один помощник, после института на практику был направлен, но продержался тот лишь с полгода. Зворыкин был теперь совершенно один, если не считать нескольких медсестер и фельдшерицы. Персонала в единственной больнице маленького Зелемска катастрофически не хватало.

– Вы, говорят, медицинского склада ума, разбираетесь в анатомии, диагностируете лихо. Осмотрели тело? Что скажете? – совершая обход номера, спросил Аркадий Аркадьевич Плясовских как бы между прочим.

Грених наблюдал за его действиями, пытаясь догадаться, кем в погибшей империи служил этот подвижный, юркий, востроглазый человек средних лет с абсолютно гладким лицом и черепом, отвислыми щеками, как у хомяка, и упитанным пузом, на котором три пуговицы милицейской гимнастерки с зелеными погонами грозили дать пулеметную очередь, их сдерживал широкий армейский ремень. Он явно получил военное образование при царе, а воевал за красных: выправка старорежимная, а грубоватая развязность приобретена в нынешние, лихие времена.

– Медицинский склад ума не дает полномочий произвести первичный осмотр тела, – металлическим своим всегдашним тоном отчеканил Грених, питая слабые надежды, что Вейс не проговорился милиционеру о его должности в Мосгубсуде. Он еще не смотрел документов Грениха, предпочтя тоже поизучать гражданина с английским тренчкотом, накинутым поверх серой двойки, отвечающего ему с легким нахальством.

Попеременно он заглядывал под кровать, под кушетку, опускался на колени, ковырял ногтем паркетные доски, поднимался, осматривал облупившуюся краску подоконников и рам окна. Он то и дело вынимал из нагрудного бантового кармана пенсне, надевал его на нос, пристально рассматривал какую-нибудь мелочь, потом убирал обратно. И так несколько раз.

Походил направо-налево, остановился и в конце концов выпалил:

– Получается, что последним в живых товарища Кошелева видели именно вы?

– Получается – я, – бесцветно ответил Грених.

– И говорили с ним долгих два часа с лишком.

– Говорил.

– А когда входили к нему, были, мягко сказать, не в духе.

– Возможно.

– Ваши документы.

Константин Федорович неохотно вынул из внутреннего кармана пиджака удостоверение личности. Начальник милиции вновь нацепил пенсе. Он пробежался глазами по корешку, вскинув брови, и вернул c вопросом:

– А воевали, товарищ профессор?

– Да.

Начальник милиции, казалось, ждал продолжения.

– Полевым хирургом был, а потом рядовым простым.

– А что так, профессор – и рядовым?

– Не мог оперировать, руку покалечило.

– Что ж. – Плясовских качнулся с пяток на носки, сунув руки в карманы. – Вейс мне рассказал о ночном происшествии, как и госпожа Рахманова, артистка из Вологды, которая поселилась в комнате справа от апартаментов убитого. Поведайте теперь и вы о том, что этой ночью произошло?

Грених покорно пересказал о своей непростой миссии миротворца и об истерическом припадке покойного.

Начальник милиции, слушая, продолжал слоняться по номеру и изображать величайшую заинтересованность. Они покинули спальню, и Плясовских приступил к осмотру беспорядка в пространстве гостиной меж письменным столом, кушеткой и опрокинутым прикроватным столиком, именно на нем Кошелев жег свои тетради, испортив так, что теперь только выбросить – черным солнцем посреди кремового цвета столешницы зияла проплешина.

Вооруженный своим пенсне, как Шерлок Холмс лупой, сельский сыщик припадал носом к какому-нибудь предмету на полу, проводил пальцем по изъеденному молью и припорошенному вчерашним пеплом ковру, изучил каждый сантиметр подоконника, ползал у остывшей печки-голландки. При этом опускаясь на оба колена, он охал, с тяжелой одышкой вставал и надолго прикладывал пальцы к глазам в попытке прекратить головокружение. Доставал из нагрудного кармана платок, протирал лысину.

– …Ранее он признался мне в пристрастии к гашишу, – монотонным голосом рассказывал Константин Федорович.

– Вижу я, что имел убитый особое пристрастие. Обычно мы за самогонщиками гоняемся, а тут – нечто поинтереснее будет. Ну и натопали – восемь пар насчитал, все место преступления изгадили, чуть задержишься – на тебе… И зачем он снял номер с двумя спальнями, аристократ, что ли? Вот это да! – Милиционер вдруг кинулся в сторону, нагнулся, заполз под письменный стол и вытянул оттуда старую пишущую машинку «Ундервуд», довольно увесистую. Он водрузил ее на столешницу, где, видно, она стояла до того, как безжалостно была сброшена на пол. Сразу ее увидеть было невозможно – она оказалась под макинтошем убитого, который, в свою очередь, был подмят перевернутым стулом. В каретке оставался лист бумаги.