Спогади. Кінець 1917 – грудень 1918 - Павел Скоропадский

Для меня этот период моего пребывания с корпусом был очень тяжел в смысле работы, но доставлял нравственное удовлетворение, так как я видел, что приношу пользу. Кстати, с момента отбытия корпуса из Меджибужа и движения на Казатип все комитеты затихли, вся пропаганда в первое время тоже прекратилась. Части жили в вагонах, даже не в теплушках, так как Киев не давал нам печей, и, несмотря на стужу, никакого ропота не было. В особенности в первое время все беспрекословно исполняли мои приказания и очень охотно вступали в бой с большевиками.

Весь штаб мой с места был отправлен в Белую Церковь, я ездил в вагоне по линиям и руководил частями, по главное мое местопребывание было в Казатине. Безоружных солдат мы пропускали в поездах, стараясь последние не отправлять на Киев. На станции я имел возможность наблюдать безобразнейшие сцены среди этого контингента солдат. Порядок не нарушался лишь на станции, занятой моими частями, но стоило отойти в местечко, чтобы иметь возможность убедиться, до чего русский солдат, при всех его положительных качествах, может терять человеческий облик, когда он чувствует, что все, что бы он не предпринял, сходит для него безнаказанно.

На станции Казатии я был на ст. езде вольных казаков Бердичевского уезда и увидел, насколько местное население интересовалось установлением этой организации. Этот сьезд напомнил мне о том, что пора уже и мне выяснить свое отношение к казачеству, и я решил при первой возможности поехать в Белую Церковь, где, кроме моего штаба во главе с генералом Сафоновым, находилась также учрежденная нами Генеральная Казачья Рада под предводительством Полтавца. Во время моих скитаний по железнодорожным линиям правобережной Украины я убедился в той громадной работе, самоотверженности и действительной любви к Украине, которую проявляли все железнодорожные служащие-украинцы. Я не хочу умалять работы служащих других национальностей, но скажу, наибольших противников большевизма я встречал среди украинцев; они соглашались на самые рискованные предприятия, лишь бы не дать большевикам усилиться, и часто это делали с большой опасностью для жизни. Таким образом действовали и украинцы-телеграфисты, у всех у них был громадный подьем духа.

Тогда же я имел дело с знаменитым институтом железнодорожных комиссаров. Этот институт, учрежденный Центральною Радою, далеко не привлекал наиболее культурные силы из числа железнодорожных служащих (званий и степеней я не знаю), но по чистой совести скажу, что в тот период революции для борьбы с большевизмом эти украинские комиссары были очень полезны. Как это там случилось, я подробно не могу объяснить, так как в то время меня в Киеве не было, по фактически вся железнодорожная власть была у них в руках, и распоряжались они на линиях по-диктаторски. Что делала нормальная, законом установленная власть в конце 1917-го и в начале 1918-го годов на железных дорогах Украины, все эти управляющие, инженеры всяких наименований и степеней, я не знаю.

Этот институт железнодорожных комиссаров впоследствии навлекал на себя сильную критику правительства. Считалось, что с учреждением гетманства, т. е. с введением более нормального порядка, эти комиссары должны были быть немедленно удалены со своих мест. Бывший министр Бутенко{85}, находившийся всецело в руках небольшой кучки узких украинцев, не хотел их увольнять и только благодаря моим неоднократным настойчивым требованиям постепенно их смещал.

Что их необходимо было уволить летом 1918-го года, в этом для меня не было никакого сомнения, потому что, насколько эти люди были полезны в период большевистского нажима, во время полной анархии, когда они со свойственной им энергией молодости и самоотречения боролись за Украину, а Украина того времени была единственной носительницей идей хоть какого-нибудь правопорядка, то эти же люди, когда за время гетманства усилилась идея украинской государственности, привыкнув самочинно распоряжаться на дорогах, установив контроль за другими служащими, часто отдавая распоряжения, вредящие железнодорожному делу, благодаря отсутствию у них специальных знаний, были настолько уже не нужны, что институт их подлежал упразднению. Но я все-таки считал, что с этими элементами, безусловно принесшими большую пользу в свое время, необходимо было считаться, нужно было хорошо их пристроить, иначе ясно, что все они перейдут в лагерь врагов правительства, как впоследствии и оказалось. Одна из главных причин удачи петлюровского восстания была поддержка его железнодорожными служащими, потому что все бывшие железнодорожные комиссары пошли с ним.

Постепенно район моей деятельности расширился. Бои у Ваппярки, у Гневани, у Шепетовки, у Ново-Константиновки в конце ноября и декабря всюду были успешны. Мы действовали энергично. Положим, что и большевики того времени не представляли таких убежденных разбойников, как их преемники, красногвардейцы настоящего времени. Десятки поездов обезоруженных нами частей были отправлены в Великороссию. В переговоры с ними не вступали. Я запрещал это делать, так как знал, чем обыкновенно кончаются такие переговоры.

В начале декабря мне нужно было поехать в Бердичев для свидания с комиссаром фронта Певным{86}, чтобы переговорить о прибывших частях 6-го корпуса. Приехав в Бердичев, я вспомнил, что здесь находится штаб главнокомандующего и что мне необходимо зайти представиться главнокомандующему, генералу Стогову. Меня несколько смущало, как Стогов и его штаб ко мне отнесутся после того, как я фактически и все же самовольно ушел из их подчинения, и ожидать, что эта встреча будет приятной для меня, не было основания. Каково же было мое удивление, когда, едва я вошел в штаб, как был встречен генерал-квартирмейстером Петипым, который воскликнул: «Вы наш спаситель!» Предложил оказать помощь, заявив, что он все готов сделать, и добавил: «Мы здесь можем служить только благодаря Вам». Я приободрился и отправился к Стогову. Последний отчаянно бранил большевиков.

12-го декабря ко мне в Васильков приехал представитель от казаков приветствовать меня от Казачьей Рады. В тот же день я отправился в Белую Церковь, где находился мой штаб, и прибыл туда вечером. Полтавец завел уже гам полный внешний порядок. На станции был выставлен почетный караул. К моему удивлению, этот караул был прекрасно одет и в порядке. Оказалось, что Полтавец сформировал отдельную согню, хотя собирал он аммуницию с бору да с сосенки, по в общем люди были всем обеспечены. Сотня эта называлась атаманской.

Я сообщил Полтавцу, что приглашен жить в Александрии у графини Браницкой, у которой, я полагал, мне отведут во флигеле где-нибудь скромное помещение и что, никого не повидавши, буду в состоянии скорее лечь спать. Каково же было мое удивление, когда, подкатив ко дворцу на автомобиле, высланном за мной графиней