Избранное - Майя Ганина

Я лежу, разглядываю ногти с голубоватыми лунками: набегалась… Можно подойти к зеркалу, увидеть скуластое светлобровое лицо, коротко подстриженные соломенные волосы, белую шею. Сколько мне? Двадцать девять? Тридцать шесть?.. Глупо, но в этом тоже доля приятного: не помнить, сколько тебе лет.

Когда есть дети, они растут и напоминают, что идут годы. Пожалуй, к тем годам, что ты уже имеешь, они их прибавляют, а от тех, что надеешься получить, убавляют.

В первый свой приезд я видела на одной из литовских дорог «смуткяле» — деревянную резную фигурку божьей матери. Широколобая, скуластая, со скорбно поджатой челюстью — она истово держала на коленях голого, бородатого Христа. А на груди — как бы вынесенное за скобки — у нее было приклеено деревянное, пронзенное кинжалом сердце…

Нет, в общем, я просто не люблю детей. Это нехорошо, но это правда. Говорят, что женщине естественно желать от любимого ребенка. Но я никого не люблю. Не оттого, что я такая уж бесчувственная, а как-то слишком неудачно и тяжело протекали у меня каждый раз мои связи. Без них легче и проще, а человеку очень несложно приучить себя не ошибаться, если он не желает ошибок. Все дело здесь в желании или нежелании ошибиться.

Звонит телефон.

— Татьяна Васильевна, прошао?.. Я имею свободный вечер, не хотите ли немножко пойти погулять?

— Стасис?.. Пожалуй, пойду.

Это Стасис Добилас, главный инженер конторы, куда я приехала в командировку. Мы с ним знакомы еще по Москве.

— Вы извините, я не могу за вами заходить. Давайте, может быть, встретимся у вокзала?

По улицам группами бродят подвыпившие люди, смеются, поют — им по-своему весело.

Уже почти стемнело. Поезда в городок приходят дважды в сутки, так что вроде бы у вокзала никого не должно быть, но сегодня везде народ.

Я перехожу на противоположную сторону тротуара, кто-то свистит мне вслед — просто от веселого настроения, не желая обидеть. Наконец я вижу, как Стасис нервно проходит по мостовой туда и обратно, и окликаю его.

Мы идем, даже не взявшись под руки, смущенные, как школьники. Собственно, смущается Стасис — и его смущение передается мне. Смешно и нелепо, но это так.

— Во-от, гуляем, — говорит наконец Стасис, и я чувствую, как он улыбается в темноте.

— Как школьники, — усмехаюсь я, — давно не назначала свиданий под часами. Что случилось, Стасис?

— Та-ак, — мягко тянет он.

Мне нравится его неправильный русский язык, его короткое светлое пальто, узконосые ботинки и черные волосы, по-европейски прилизанные.

— Ведь праздник, Стасис. Почему вы не дома?

— Та-ак, — снова тянет он. — Немножко дома поговорили нехорошо. Я думаю, вам тоже скучно одной в праздники?

Он наконец решается взять меня под руку, и мы молча идем по темной улице — за окраину, за хлебозавод, вдоль по шоссе.

Стасис семнадцать лет работает на разных руководящих должностях, начиная с секретаря райкома комсомола, и все время заочно учится. Сейчас он тоже заочно учится в Вильнюсском университете на экономическом факультете. Ему тридцать пять лет, и всю жизнь он спит только пять часов в сутки… Он знает, чего хочет.

Вчера на торжественном собрании Стасис сидел в президиуме. При звуках гимна все поднялись, и мне любопытно и приятно было смотреть на него: руки прижаты к бокам, голова поднята, в глазах упрямое: «Верую!..»

— Вы любите музыку литовского гимна, Стасис?

Он выпускает мое запястье.

— Не люблю, когда смеются над тем, что святое!

Пожалуй, я тоже не люблю…

Мы выходим на военное кладбище. Серые плиты кладут на песок четкие тени, венок на могиле полковника Назарова поскрипывает от ветерка.

Стасис берет меня за локти, прислоняется щекой к волосам, я слышу, как бурно колотится его сердце. Прямо запечатанный вулкан…

Нашел место!.. Я высвобождаюсь. Лицо Стасиса вдруг становится злым, он рывком притягивает меня к себе.

— Мы на военном кладбище, Стасис, но не на фронте. Не рвитесь в бой…

Он обиженно отходит.

— Чем жить, как вы себя все бережете, лучше сто раз умереть!

— Наверное, лучше, но мне нравится жить.

Я сажусь на скамейку возле плиты, под которой лежат останки праха майора Тарана И. Я. двадцать первого года рождения. Мальчики, мальчики, женихи мои… Коротков, Максимов А. М., Ремизов Алексей Федорович, Конуркин Алексей Матвеевич… Я не знаю, как было Лешкино отчество, а фамилия его была Бровкин. Бровкин Л. 1925—1943…

1965

Самая первая любовь великого человека

Прежде чем встретиться с ним, мы с Наташкой лазали по угольным шахтам Сахалина, мокли среди сахалинской тайги под неуклонным, как смена времен, дождем лета тысяча девятьсот шестьдесят второго года, ели каракатицу в Александровске и мускул морского гребешка в Южно-Сахалинске. Мы плыли в нейтральных водах по проливу Лаперуза, и за стенкой нашей каюты кто-то мрачно острил: «Довольно дрыхнуть! Японцы атаковали наш корабль!..» Нас обвеяли все соленые океанские ветры, полусжарило солнце и сохранил морской бог от килевой и бортовой качки. Мы пережили учебную атомную тревогу, отравились паровой навагой, но несмотря на все эти события, благополучно достигли материка.

Во Владивостоке, после не менее увлекательных приключений, уложившихся, правда, в более краткий отрезок времени, мы попали в гостиницу. Здесь мы должны были встретить ЕГО. Правда, об этом мы не подозревали…

Мы просто взяли мыло и полотенца и уселись в унылом гостиничном коридоре, дожидаясь своей очереди в душ. Сидеть было скучно, потому что за долгое совместное путешествие все между нами было обговорено. Две тетки, очередь которых была раньше нашей, обсуждали нашумевший в городе уголовный процесс, а единственный мужчина, чья очередь, по словам дежурной, была непосредственно перед нами, пока отсутствовал.

— Посмотри!.. — сказала вдруг Наташка грудным голосом, который появляется у нее во время особых приступов нежности. — Посмотри, какой звереныш!..

«Звереныш» был лет шести от роду с челкой на лбу и темными, сосредоточенно-расчетливыми глазами. Он подбрасывал вверх большую мухобойку и старался ее сбалансировать, поймав на ладонь.

— Пойди сюда, звереныш! — сказала Наташка. — Что ты делаешь?

Он кинул на нее из-под челки оценивающий взгляд, и долгий опыт общения с подобными, прощавшими ему все за «внешнюю красоту» тетями, по-видимому, безошибочно подсказал, что и здесь он может вести себя, как ему нравится. Переменив направление полетов мухобойки, «звереныш» принялся ловить ее перед нашими носами.

— Ну, перестань! — В тот вечер я была не в духе, а в такие минуты шутки со мной плохи. Кроме того, я не люблю наглых детей.

Он сразу понял это и отошел на прежнюю дистанцию.

— Я работаю, — сухо пояснил он. — Я отрабатываю номер.

— Номер?.. — заворковала Наташка. — Ну, пойди сюда!.. Какой номер, ну, расскажи!

Он опять кинул быстрый взгляд сначала на Наташку, после на меня — и предпочел остаться на прежнем расстоянии.

— Я работаю в цирке.

— В цирке? Работаешь?.. — стала подыгрывать Наташка. — Занятно… Ты был в цирке, тебя водила мама?

— Я работаю в цирке, — терпеливо повторил он. — А у мамы аппендицит, она в больнице, а папа теперь работает на трапециях один.

Это было сказано просто и веско.

— Ну, и что ж ты делаешь в цирке? — поинтересовалась я.

Он перестал кидать мухобойку и подошел близко ко мне.

— Я выхожу с Вяткиным. Вяткин разговаривает и дает мне конфеты. А все смеются.

— Над чем смеются?

— Надо мной.

— И тебе это приятно?

Он пожал плечами:

— Я работаю.

— Между прочим, мы тоже работаем в цирке. — Не знаю, зачем я это выдумала, возможно, мне захотелось поднять Наташкины шансы на успех. К тому же не стоило показывать, что я зауважала его: поняв это, он снова начал бы кидать мухобойку у наших носов. Видимо, его слишком избаловали поклонницы.

— В каком цирке? — Он не удивился, ему, наверное, казалось, что в цирке работает бо́льшая половина человечества.

— В московском.

— Мы поедем в московский цирк показываться. Вот мама выйдет из больницы, и поедем. Вы с чем работаете?

— Она работает с тиграми и гиенами. — Мне все еще хотелось набить Наташке цену, тем более что сама она продолжала заискивающе улыбаться маленькому циркачу. В принципе Наташка не сентиментальна, но дети и белые медвежата могут ее раскиселить вконец. — С гиенами, тиграми и белыми медведями. И вообще она дочка знаменитого… — Я назвала фамилию известной династии цирковых артистов. — Слыхал?

— Да. Ваш отец работал с голубями.

— С кем? — Наташка изумилась с непосредственностью школьницы.