Любить кого-то? - Грейс Слик

***

Другая страна. Другой день.

"Мы хотим пойти в квартал "красных фонарей", пойдешь с нами?" Во Франкфурте есть специальный район для проституток - правда, он больше похож на декорации к фильму "Американец в Париже", нежели на место, где можно снять пару девочек. Это мощеная булыжником площадь, окруженная двух- или трехэтажными домами. Мужчины и женщины сидят на подоконниках или прогуливаются, демонстрируя себя и поджидая клиентов. Когда мы вышли на площадь, на меня с воплем бросилась с ножом какая-то девица. Пол, наверное, вообразив себя Эрролом Флинном[24], скинул синий кожаный плащ и завертел его перед ее лицом, как тореадор. Вероятно, она решила, что я вторглась на ее территорию. Мы решили, что мое присутствие только все испортит, и ретировались, чтобы поискать более спокойное место.

Пол стал лидером группы не только в административном, но и в личном плане. Для меня же он выглядел просто мифическим героем, хотя отношения наши все еще оставались платоническими.

26. Клубничный трах

Самые живые воспоминания от нашего тура по Европе (где мы играли вместе с "The Doors", один вечер они начинали концерт, другой вечер - мы) связаны у меня с Полом, но в памяти остался и Джим Моррисон.

В Лондоне концерты проходили в старом здании под названием "Roundhouse", бывшем депо. Вентиляционные решетки располагались на полу, а посреди зала был огромный поворотный круг для локомотивов. Все это напоминало огромный цельнометаллический проигрыватель, и, несмотря на ужасный звук, атмосфера была очень приятной.

Выступления "The Doors" я до сих пор помню очень живо. Все в черном, никаких других цветов. Единственный луч прожектора на лице Джима. Он держит микрофон двумя руками, глаза закрыты - и молчит. Он ждет какого-то одному ему известного момента. Он слышит музыку, которую все прочие могут только чувствовать. Потом он вдруг делает шаг назад, вскидывает руки и издает протяжный крик. Зал взрывается. Они видят его впервые, но он может передать им свое настроение, не открывая глаз и не говоря ни слова.

Меня всегда удивляло, как он может резко переходить из одного состояния в другое, минуя полутона. Это было в его стихах: "Break on through to the other side!" Красиво? Он выглядел, как бешеный Джонни Депп, идеально сложенный и очень умный. За кулисами я без труда разговаривала с участниками обеих групп, но, обращаясь к Джиму, я получала в ответ только красноречивое молчание.

"Джим", - спрашивала я, - "ты видел сломанный стул возле колонки?"

С вежливой улыбкой и смущенным видом второгодника он отвечал что-нибудь, вроде: "Леди в табачной лавке, никто его не ломал, сломанный стул, сломанный стул..."

Он как будто находился в двух местах одновременно. Хотя я и знала, что происходившее в его голове имело определенное отношение к моим словам, я не могла уловить связи. Уверена, люди, знавшие его лучше, не раз слышали от него нормальные реплики, типа "А во сколько самолет садится?" Но я не услышала от него ничего связного, пока не застала его в одиночестве, вдали от сумасшедшей энергии концертных залов.

Мы играли вместе во Франкфурте, Копенгагене, Лондоне и Амстердаме, и я не помню точно, в какой стране это случилось. Но я помню отдельные разрозненные детали, например, цвет ковровых дорожек в коридоре гостиницы (розовый и бордовый). Помню и то, как волновалась, когда стояла перед дверью в номер Джима.

Сейчас утро, он, наверное, еще спит. Если спит, то не ответит на мой стук, я вернусь в номер и перестану нервничать. Ой, а вдруг это не тот номер? Ладно, черт с ним.

Я постучала "секретным" стуком. Джим, правда, его все равно не знал, это был опознавательный стук "Airplane", так начиналась одна из наших песен; мы стучали так, чтобы дать понять, что за дверью "свои". Джим даже не стал спрашивать: "Кто там?". Он просто повернул ручку, широко распахнул дверь, так, что мне было видно всю комнату, и, улыбнувшись, спросил: "Что случилось?"

Не помню, что я ответила. Поскольку я и не думала, что кому-то понадобятся такие вещи через тридцать лет, я никогда не вела дневников. Вообще, если бы я знала, какое влияние окажет Моррисон на будущие поколения, я бы взяла с собой диктофон. И еще мне хотелось бы рассказать, что это он пришел в мой номер, чтобы соблазнить меня. К сожалению, это было не так. Это я была насильницей.

Войдя, я заметила на кофейном столике тарелку с клубникой - то ли ее прислало руководство отеля, то ли Джим сам заказал. Я подошла посмотреть, чтобы хоть что-то делать, пока я не придумаю, о чем говорить дальше. Взяла тарелку в руки и присела на край кровати, а потом, по какой-то непонятной причине, надела одну из ягод себе на палец. Внутри она была очень холодная и твердая. Замороженная клубника. Замечательно. Спасибо тебе, Господи, за тему для дальнейшего разговора с г-ном Молчуном.

- Можно, я положу их на обогреватель? - спросила я. Европа, блин, 1968 год. Никакого центрального отопления.

- Пожалуйста... Только он не работает. - Это была одна из самых связных реплик, которые я слышала от Джима. Я поставила тарелку на обогреватель, а он заполз на середину кровати, уселся поудобнее, схватил одну ягоду и начал мять ее в руках, пока сок не потек по пальцам. Он засмеялся, схватил еще одну и повторил тот же номер с ней. Словами это трудно объяснить, но смех создает совершенно особую атмосферу. "Эта игра мне нравится," - подумала я и расслабилась.

Мы не использовали клубнику как возбуждающее средство, вроде Ким Бэсинджер и Микки Рурка в "Девяти с половиной неделях". Больше это напоминало детсадовскую игру - возню глупых грязнуль в луже. Размять, размазать вокруг (не по соседу) - каждый пытался создать больший беспорядок, чем другой. Он победил, размазав клубнику по простыням. Но вдруг что-то заставило его вскочить. Он подошел к шкафу, открыл его, снова закрыл, а потом подошел ко мне, все еще игравшей в клубничную грязнулю, стоя на коленях на кровати. Я не стала спрашивать, что означала эта возня со шкафом; я боялась, что он очнется от своего идиллического состояния.

Это было для меня ново - как заниматься любовью с ожившей статуей. Меня еще никто так пристально не изучал. Казалось, он рассматривал расстояние между нами, как невидимый покров, и стягивал его каждым своим движением. Наши бедра прижимались друг к другу, его тело двигалось; и у меня было ощущение, что каждый раз он оглядывал пространство между нашими телами, чтобы понять, как много ему придется преодолеть, чтобы прижаться ко мне. Джим был хорошо сложен, его член был несколько больше обычного, и он был еще достаточно молод, чтобы постоянный прием наркотиков не отражался на эрекции.