Путешествие по ту сторону - Екатерина Островская

Девушка поняла, что ее везут не к аэропорту, еще до рассвета поняла, когда увидела пустынную, разбитую дорогу. Подумала, что Джафар должен ее убить, и попросила его не делать этого.

– Успокойся, никто тебя убивать не собирается, – ухмыльнулся тот. – Просто поживешь в одном месте, пока не одумаешься.

Она вошла в барак со своим чемоданом в руках, когда едва начало светать. Увидела изможденных, одетых в лохмотья людей, которые разглядывали ее с любопытством, но без сочувствия. Открыла чемодан и стала раздавать вещи женщинам. Отдала все, оставив себе только то, что в тот момент было на ней. Потом пришел охранник и забрал у нее чемодан, сказав, что больше он ей не пригодится. Но потом кто-то, видимо, ему объяснил, что «новенькая» не такая, как все остальные, и тот вроде понял – чемодан не вернул, конечно, но зато принес пятилитровую банку с водой.

Воды не хватало, поэтому по утрам никто не умывался. Возле домика охраны на бетонных балках стоял тысячелитровый пластиковый контейнер для жидкости, но на солнце вода в нем портилась в течение двух дней: становилась мутной, вонючей, похожей на болотную, с какими-то зелеными сгустками плавающей в ней слизи. Сами охранники ее не пили, только ею омывались, стоя в дощатой кабинке, где была установлена квадратная сидячая ванна. Вода из ванны не сливалась: после того, как кто-то из охранников помылся, дежурный по бараку должен был ее вычерпать и принести для умывания рабам. Используя эту воду, можно было и побриться: одноразовые станочки, которыми пользовались охранники, обитатели барака находили в ржавом контейнере для мусора. Но почти все мужчины ходили с бородами, а остальные брились не чаще раза в неделю – соскабливание щетины тупыми лезвиями казалось дополнительным и ненужным мучением.

Их так и называли – рабы. Русских, узбеков, таджиков, одного немолодого корейца. Мужчин и женщин, двух девочек-подростков, неизвестно как попавших сюда. Именно этих двух девочек охранники уводили иногда к себе. Девчонки уже привыкли к этому и шли вполне охотно, потому что у охранников имелись еда и вода. Охранников было четверо. Но они, собственно, и не охраняли никого, потому что бежать отсюда некуда – во все стороны расстилалась пустыня. На сколько километров она протянулась, вероятно, не знали даже те, кто приставил их следить за людьми, которыми набили барак.

Охранники наблюдали за тем, кто как работает, кто выполняет норму, а кто нет, и должны были наказывать рабов за любую провинность. Главной провинностью являлось невыполнение нормы, а наказание одно – избиение. Били часто. Иногда, просто проходя мимо, кто-то из охраны мог без всякой причины ударить раба.

Когда рабы возвращались с поля и сдавали надсмотрщикам пакеты с влажной от пота пыльцовой массой, соцветиями и листьями конопли, наказания ожидал каждый. Пакеты взвешивались и вдруг выяснялось, что в этот день работали плохо все. Один из охранников взвешивал, а другой по его указанию бил. Выглядело это так.

Раб клал на весы пакет.

– Ты че мне суешь? Здесь и килограмма нет! – удивлялся приемщик. И смотрел на другого охранника, стоявшего рядом. – Ну-ка, врежь этому ленивому козлу между глаз!

И тот бил. Прикладывался порой так сильно, что раб мог пролежать час, два, а иногда поднимался только тогда, когда все остальные уже спали на нарах. Собрать килограмм пыльцы за двенадцать часов редко кому удавалось, а потому доставалось всем, в том числе и женщинам. Но мужчин охранники били с бóльшим удовольствием.

Сбежать отсюда невозможно не только потому, что бежать некуда. Наоборот, каждому было куда бежать, даже тем, кого никто не ждал и у кого не осталось дома. Просто помимо охранников здесь были еще и собаки. Днем псы лежали в тени, потому что на жаре им было так же тяжело, как и людям, а вот ночью стерегли территорию. Если кто-то выходил по нужде, к нему тотчас мчалась почти вся стая. Собак семь, и все – злобные среднеазиатские овчарки.

Животных кормили так же, как и рабов. То есть на всех, на собачью стаю и для людей, в большом казане в протухшей воде варили мясо, чаще всего несвежее, и кости, а потом засыпали варево рисом. Иногда на машине, привозящей воду, сюда присылали пару туш застреленных кем-то сайгаков: тогда охранники ели шашлыки, собаки глодали свежие кости, а люди надеялись на то, что им тоже что-то перепадет. Часто в кипящую воду засыпали содержимое пакетов с быстрорастворимой лапшой – тридцать пакетиков на тридцать восемь человек, это называлось супом. В такие дни дозволялось просить добавку – воды в казане оставалось достаточно.

Трое охранников были узбеками, а один русский, которого звали Матрос. Узбеки ходили в халатах, постоянно таская за спиной автоматы. Русский почти никогда не снимал камуфляжную куртку, из-под которой торчала полосатая майка, и автомат он носил на груди. Оружие им выдали на случай внезапного нападения извне или восстания рабов. Но, как сказал Сергей Николаевич, нападать тут некому: про эту плантацию никто не знает, а если и знает, то наверняка готов скорее умереть, чем проболтаться. Потому что в последнем случае ему все равно грозит смерть, только весьма мучительная. А еще, по словам того же Сергея Николаевича, хоть плантация и приносит хороший доход, но для Юнуса Бачиева главное не деньги, а возможность отправить в ад неугодных ему людей – больше года здесь никто не выдерживал. Сам Сергей Николаевич работает на плантации уже почти десять месяцев, и за это время умерли девять человек, трое из которых сами свели счеты с жизнью, а еще трое пытались сбежать, но их догнали собаки и разорвали. Кстати, о самоубийцах. Однажды ночью, через месяц после того, как Сергей Николаевич попал в рабство, в бараке повесилась немолодая узбечка, которая была первой учительницей младшего Бачиева. Ее за это ненавидели почти все.

– А вас за что сюда? – спросил мужчину Верещагин.

– Я был начальником таможенного поста. Юнус обратился ко мне с просьбой не досматривать некоторые фуры с сельхозпродукцией, а я взял да и доложил об этом начальству. Через два дня мой автомобиль остановила дорожная полиция, меня попросили пересесть в их машину… И вот я здесь.

– То, что тут собирают, Юнус возит через Казахстан в Россию?

– А куда ж еще? – усмехнулся Сергей Николаевич. – Только это мелочь по сравнению с тем, что и сколько он отправляет туда. Ведь у него своя тропа в Термезе. И даже не одна.

– Где? – не понял Алексей.

– На границе с Афганистаном, откуда почти в открытую поступает героин. Там горы, и пограничная служба ничего сделать не может. Или не хочет. Горных троп множество, и знают о них только местные. Товар сдается перекупщикам, а те транзитом гонят через Узбекистан и Казахстан в Россию. Бачиев в Термезе основной покупатель, как я думаю. Наша охрана, кстати, из тех краев. А Матрос, как мне кажется, служил когда-то в погранвойсках, но, видимо, спалился на чем-то. Он наркоман, как и остальные, кто нас охраняет, но в отличие от других Матрос знаком с Юнусом уже давно. По крайней мере, на моей памяти Бачиев приезжал сюда однажды и долго с Матросом о чем-то беседовал. Они даже смеялись. А что может быть общего у крупного наркодельца с мелкой сошкой, которую сам и сослал сюда? Матрос не жалуется, ждет и надеется, что пригодится еще Юнусу. А может, тот что-то пообещал ему. Скорее всего, его ссылка сюда – наказание временное.

В бараке жили все вместе: женщины в одном углу, мужчины в другом. В первые три ночи, когда Верещагину было совсем плохо, Лариса находилась рядом, но потом ушла. Каждое утро ее гоняли вместе со всеми на плантацию, возвращалась она донельзя усталая и до отбоя беседовала с Алексеем и Сергеем Николаевичем. Разговаривать приходилось шепотом, не высказываясь по адресу охраны или Бачиева. К тому же не обсуждалось ничего, что касалось работы и условий проживания, – желающих донести было немало. Как сказал Сергей Николаевич, рабская психология присуща слабым людям. Некоторые специально подсаживаются к беседующим поближе, чтобы услышать что-то и донести, рассчитывая на поблажки.

Доносили многие, но все равно жили все одинаково, разве что две девчонки были на особом положении: они и работали меньше, и еды им доставалось больше, почти всегда из домика охраны возвращались пьяными. Впрочем, Сергей Николаевич объяснил, что им скоро будет даже тяжелее, чем остальным – когда появятся новые девчонки, или когда они сами перестанут походить на женщин. Но охранникам-узбекам, судя по всему, было все равно, кого тащить в свое жилище, и девчонки их пока устраивали.

– Здесь два десятка мужчин, – шепнул однажды Верещагин, – а охранников всего четверо. Почему не напасть на них всем одновременно и не покончить с рабством?

– Как только ты заикнешься об этом – сразу донесут. Многие из наших «сокамерников» уже не верят, что отсюда можно уйти. Предположим, удастся скрутить или убить охрану, дождаться машины с водой и уехать. Но, во-первых, завладеть оружием не так-то просто, кто-нибудь обязательно погибнет, а никто умирать не хочет, лучше быть живым и униженным, чем отважным и мертвым. И потом, здесь ведь собаки. Пока ты ходишь в едином ритме со всеми, овчарки спокойны, но одно резкое движение в сторону – отреагируют мгновенно. Те трое, что пытались сбежать ночью, не далеко ушли, и двухсот шагов не сделали. Утром всех гоняли посмотреть, что от смельчаков осталось. Мы же потом тела и закапывали. Псы, познавшие вкус человеческой крови, навсегда остаются убийцами.