Злая Русь. Пронск - Даниил Сергеевич Калинин

и собраться в клинья. А ударили русичи практически одновременно — четыре сотни ратников Всеволода Михайловича, да три сотни воев личной дружины княжича Михаила! Но если Всеволод и примкнувший к его воям Ратмир нацелились во фланг тургаудам, стремясь выручить Евпатия и уцелевших витязей, то сын сумел зайти чуть вперед… И сейчас его вои, на скаку разойдясь полукольцом, едва не с тыла летели к шатру Кадуна, к заверещавшим от испуга китайцам, да собственно темнику!

Впрочем, внук Чингис-хана не собирался глупо и напрасно погибать. Хоть большинство лошадей и паслись на выпасах, сотня избранных телохранителей всегда держала своих жеребцов под рукой, а сам чингизид располагал десятком самых быстроногих, чистокровных арабских скакунов. Воинское ремесло он впитал с молоком матери, умел сохранить ясность рассудка в схватке — и сейчас, поняв, что гвардия однозначно проигрывает, все же не растерялся. По одному мановению его руки сотня конных тургаудов бросилась навстречу гридям княжича, в расчете даже не победить, а просто задержать их! Следующий же приказ Кадун отдал лучникам — стрелять в приближающихся воев Всеволода, замедлить их, сколько возможно, пока нукеры разворачивают чжиды к новой опасности… После чего темник легко впрыгнул в седло подведенного к нему белоснежного скакуна (в отличие от Батыя он еще не успел утратить былую легкость и сноровку!) — и всего с десятком телохранителей покинул холм. Чингизид отправился к левой оконечности своего лагеря, надеясь, что кипчаки уже справились с отрядом орусутов, напавшим на выпасы, и что вскоре он вернется с многочисленной половецкой конницей!

А вот у китайцев, замерших у шатра, да равнодушно брошенных, лошадей не было. Но, завидев, что Кадун покидает их, мастера осадного дела побежали следом за ним и его охраной… И невольно оказались на пути княжича, ринувшегося с сотней воев вслед темнику! Ох, как же хотел Михаил догнать его, да сразить вражеского военачальника собственной рукой! Но вместо этого пришлось ему рубить верещащих от страха умельцев из далекой восточной страны… И мог ли княжич знать, что каждый павший от его меча опасен для русичей большего любого из чингизидов?!

Захар Глебович, еще недавно с трудом державшийся в седле, но на свой страх и риск возглавивший сотню во время атаки на выпасы, сейчас будто бы и забыл о полученной четыре дня назад ране. Его рука вновь была тверда в схватке, решения молниеносны, о приступах слабости тела и головокружении он забыл напрочь! Что может быть милее мужскому сердцу, после нескольких дней вынужденных ограничений и потаенного страха сверзиться с верного жеребца прямо на землю?!

…Удар его конных гридей был стремителен, беспощаден и страшен для ворога. Закованные в прочные панцири дружинники оказались практически неуязвимы для половецких срезней — а вперед выдвинулись вои, чьи скакуны защищены кольчужными нагрудниками, или даже дощатой броней! Между тем, половецкие сторожи, стерегущие выпасы, насчитывали каждая всего по десятку нукеров — и первые пять ратники буквально втоптали в землю, практически не заметив!

Остальные кипчаки, правда, успели забраться в седла — но боя они не приняли, обстреливая дружинников на безопасном для себя расстоянии. Ну что же, излюбленный прием кочевников, ничего не поделаешь! Однако тысяцкий голова был прекрасно знаком с повадками врага. И потому сотня даже не пыталась преследовать конных лучников, а по его приказу стала заворачивать к лесу, отсекая примерно четвертую часть табунов тумены… После чего погнала животных прямо перед собой, на лед!

Половцы же из охранения скота, коих было чуть менее тысячи, в большинстве своем уже верховых и готовых к бою, поспешили за дружинниками, довольно быстро настигая их. За потерю животных с них бы спросили сурово…

Все чаще свистели их срезни совсем рядом с русичами, раня порой незащищенные крупы их лошадей да задние копыта… Впрочем, старались степняки достать именно гридей — но те специально повесили щиты за спины, надежно защитившись от стрел. А не менее трех дюжин дружинников еще и отвечали ворогу из крепких составных луков, разворачиваясь к противнику в седле!

И все же не менее десятка воев погибло — ибо как только падал конь, подгребая собой всадника, того ждала уже неминуемая смерть под копытами половецких жеребцов, да разящими сверху саблями… Таковой была цена рывка до реки, по льду которой русичи погнали перед собой вражеский табун — ровно до места, где оба берега Прони закрыл лес. Скакать пришлось недолго, сотни четыре шагов, не больше… Два десятка замыкающих отряд дружинников еще и специально замедлились, закрыв от глаз кипчаков оставшихся воев, проскакавших чуть вперед — а после замерших на месте, перестраиваясь клином. За эту обманку гриди заплатили жизнями еще семерых соратников…

Но когда они уже едва ли не поравнялись с острием клина, то дружно разошлись в стороны — и ведомые Захаром Глебовичем ратники с места бросили своих жеребцов в тяжелый галоп! Клин бронированных дружинников, склонив рогатины, неотвратимо устремился навстречу ворогу, уже неспособному ни податься назад (в колонну вытянулись поганые, и задние ряды напирали на передние!), ни разойтись в стороны (лес по обоим берегам!). Загнал тысяцкий ворога в ловушку — и было ему все равно, что нехристей раз в десять больше!

Ибо в лобовой схватке грудь на грудь, когда легкому кочевнику, не имеющему никакой брони, некуда деться и невозможно обойти своего противника, он тяжелому русскому витязю не соперник!

Одним только первым, таранным ударом гриди отправили в ад не менее сотни поганых, прошибая насквозь рогатинами порой даже не одного, а двух ворогов разом, да стаптывая павших на прочный лед копытами тяжелых, мощных жеребцов! А когда завяз клин русичей в густой толпе половцев, для последних началось беспощадное избиение — редко когда легкая, верткая степняцкая сабля доставала русича, разрубив кольчугу! Да и простых кольчуг у гридей немного, все больше дощатая иль чешуйчатая броня поверх ее! А вот мечи, топоры, булавы да сабли ратников, дорвавшихся до кипчаков и яростно их рубящих, легко разили нукеров, защищенных только легкими степняцкими щитами — порой плетеными! Гулко трещало дерево, да хрустела людская плоть под напором русичей, вымещающих в сече всю боль от потерь соратников и гнев к заклятому ворогу! Ворогу, предавшему на Калке да вновь пришедшему на Русь убивать, насиловать и грабить!

…К тому моменту, когда четыре сотни уцелевших половцев развернули лошадей да охваченные суеверным ужасом бежали от забрызганных кровью с ног до головы гридей, под рукой тяжело дышавшего тысяцкого осталось четыре десятка ратников в безжалостно посеченной броне. Ему и самому крепко досталось — но ликование победы наполнило душу Захара Глебовича: пять сотен поганых осталось на льду Прони! А русичи —