Загадка Белой Леди - Дмитрий Вересов

В ответ на его речь гордо поднял голову Барюэль, прикрыл фиалковые глаза Монсорд, опустила на лицо витую черную прядь Метхильда, уронила две слезы Блумардина, а Танхельм и Хадевийк осенили себя крестным знамением.

– Но всемогуща власть Спасителя нашего! – снова пророкотал голос герцога Эудо. – И я клянусь своею честью, что с голов ваших не упадет ни волоса, если хотя бы один из вас разгадает загадку, предложенную мне в святой Палестине патриархом священных ведант[17].

И в ясеневой зале стало тихо, как в склепе.

– Вы ни в чем не будете знать нужды. Мои повара и поварята, подвалы с провизией и винные погреба, певцы и музыканты, пажи и слуги будут в вашем распоряжении. Время дьявольской болезни определено в четыре десятка дней. Вас здесь шестеро, и потому каждую неделю я буду приходить в эту залу, где смотрят на меня доспехи моих предков, и выслушивать ответ от каждого по очереди. А когда иссякнет сила заразы и кончится отведенное вам время, я скажу вам, был ли прав хотя бы один, и если да, вы покинете замок Массенгаузен с дорогими дарами, рыцари на лучших дестриерах, а дамы – на белоногих арабских кобылах, чья родина полуденные страны. Но если никто из вас так и не даст мне правильного ответа, горе вам, о цвет рыцарства Фрайзинга и прекраснейшие из мирских женщин!

Багряный свет разлился при этих словах за спиной герцога Эудо, и сам он в сверкающих доспехах стал походить на молнию, изрыгаемую грозовой тучей.

И тогда преклонили колено рыцари, верные клятве во всем покоряться сюзерену, и склонились в низком поклоне дамы, мешая русые, черные и рыжие кудри.

Герцог Эудо милостиво разрешил им подняться и велел позвать в ясеневую залу замкового глашатая, дабы огласил он загадку великого патриарха священных ведант. Пропела тугая валторна, наступила тишина на многие лиги от Массенгаузена, и звонкий голос юного Марджиотта прочел:

«Что есть любовь? Отчего происходит она? И чего в ней больше – яда или нектара, смерти или жизни? И что важнее в ней – взгляд, слово, прикосновение? И отчего умирает она – от усталости, ревности, легкомыслия? Что есть любовь?»

– А теперь веселитесь, доблестные рыцари и прекрасные дамы! Живите в полную силу в сей страшный час, когда каждый шаг, каждое дыхание за этими могучими стенами может стать последним, – и самой жизнью своею разгадывайте эту загадку жизни.

И с этими словами удалился герцог Эудо, а на смену ему на галереях ясеневого зала расселись музыканты, грянувшие бравурную музыку, и вокруг широкого стола забегали слуги с драгоценными кувшинами и серебряными подносами. И до утра веселились три рыцаря и три дамы, окуная пальцы в розовую воду, слушая баллады певцов и бросая кости своре свирепых молосских догов и легконогих грейхундов.

И никто не заметил, как черным огнем горели глаза среброликой Метхильды.

Так потекли дни за днями. И только для шестерых в замке Массенгаузен не было дней и ночей, ибо во избежание заразы герцог Эудо приказал без устали жечь серные факелы вокруг замка, и времени не стало. Просыпаясь и ложась, гости видели за окнами лишь алые языки пламени и дымное марево. Но это не мешало им наслаждаться странным гостеприимством герцога Эудо; они пели, танцевали, вкушали заморские яства, которыми полны были закрома замка, писали стихи, играли на лютне и арфе и глядели друг другу в глаза, словно на дне их таилась разгадка вопросов великого патриарха.

И первыми, подобно греческому огню, что кидают со своих узконосых фелюк неверные, вспыхнули взгляды Барюэля и Хадевийк. И все чаще запаздывали они к утренней трапезе, все чаще вместо сложной прически падали волосы Хадевийк свободной волной по белым плечам, все чаще темные тени ложились на твердые скулы графа. И все реже звучал под сводами ясеневого зала его бас, и так же все реже вела разговоры с подругами та, что еще вчера вплетала самые чудные жемчужины в ожерелье бесед.

Но никто не заметил, как черным огнем горели глаза среброликой Метхильды.

И на исходе первых семи дней, когда Блумардина пела печальную песню о горлице, услышанную ей в детстве от проезжего менестреля северных стран, в ясеневом зале неслышно появился герцог Эудо. Незамеченный, он долго стоял на западной галерее и смотрел на то, как сплетаются взгляды графа и Хадевийк, как душа Монсорда тянется к ясной, как Божий день, Блумардине, а тело его влечет грациозная Метхильда, и как готов отдать за всех пятерых свою праведную жизнь добрый Танхельм.

И скорбь задела своим крылом суровое лицо герцога Эудо, и, медленно ступая по деревянным ступеням, он спустился вниз к своим гостям.

– Первый срок наступил, мои верные рыцари и прелестные дамы, да хранит всех вас пресвятая дева Годоскальская, – обратился он к ним.

Тогда, как воин, не знающий сомнений и поражений, поднялся граф Барюэль и, положив правую руку на рукоять боевого меча, а левую прижав к ровно бьющемуся сердцу, так ответил великому герцогу:

– О, справедливый господин мой! Душа моя открыта вам и Господу, и с открытой душой скажу, что любовь есть слияние двух незамутненных дыханий. И как чистых два ручья, соединяясь, образуют могучую реку, так встреча двух не ведающих преград дыханий сулит нам любовь. И как река порождает множество живых тварей, а еще большим дает приют, так и любовь, без сомнения, есть жизнь и живительная влага. И как река, вынеся свои воды в море, исполняет свою цель и перестает существовать, так и любовь угасает от своего свершения и, уставшая, снова превращается в робкий ручей, уходящий в песок.

Скорбная улыбка тронула узкие губы герцога Эудо, и бесстрастным движением руки он отпустил графа Барюэля… И среброликая Метхильда поспешно опустила свои ночные черные глаза.

Миссис Хайден отложила «паркер» и потерла начинавший неметь средний палец. За окнами рассветало, и четкий диск солнца без мерцающего ободка снова сулил ясную теплую погоду. Она поспешно собрала разбросанные листки и положила в гардероб, на самое дно полки с бельем. «А вот этого они уже никогда не прочитают, – с радостью подумала она, запирая гардероб и вешая ключик себе на шею. Холодок металла мгновенно сменился теплым ощущением уверенности. – А если бы даже и прочли, то все равно не смогут ничего изменить. Теперь я пишу не то, что велит мне какое-то подсознание, а то, чего хочу я сама. Я владею этой сказкой, а не она мной, как было в прошлый раз…» – И чувство творца, которое, будучи испытанным даже в самой минимальной дозе, всегда делает человека свободным, охватило миссис Хайден. Ощущая себя совершенно по-новому, едва ли не хозяйкой пансиона и уж тем более положения, она вышла в пустынный еще парк.

У ворот слышался шум невыключенного мотора – скорее всего, это привезли провизию или нового пансионера. Миссис Хайден сама еще ни разу не видела этого процесса, поскольку не поднималась так рано, но от Виктора она знала, что такие вещи здесь предпочитают делать в самые сладкие предутренние часы, когда все спят, чтобы не тревожить хрупкую психику обитателей. И тут у нее родилась шальная мысль не только посмотреть на открытые ворота, но и попробовать проскользнуть через них. Она побежала прямо через газоны, искусственные ручейки и старательно подстриженные заросли всевозможных кустов. За елями приемной Робертса действительно тихо урчал огромный рефрижератор, вокруг которого сновала обслуга, а рядом стоял красный «Феррари», откуда навстречу доктору вылезал худощавый человек с растерянным лицом. У открытых ворот стояли два безукоризненно одетых парня.

«Интересно, где же они находятся все остальное время? – подумала миссис Хайден. – Или это приехали с новичком?» Но, как бы то ни было, идея проникновения за ворота становилась совершенно невыполнимой и, чувствуя себя человеком, который видит то, что, вероятно, не предназначалось для его глаз, миссис Хайден смутилась. Еще не хватало, чтобы ее здесь заметил доктор Робертс! После этого он придумает еще что-нибудь похлеще скриботерапии!

И, стараясь двигаться бесшумно, она отошла за ближайший большой камень. К ее удивлению, в этом импровизированном убежище она оказалась не одна – уютно привалившись боком к выступу и потягивая из термоса горячий кофе, там уже сидел Жак.

– Привет, росляйн, – ничуть не удивившись, прошептал он и протянул термос. – Глотни. В такое время здесь все равно холодновато. – Запах свежего кофе среди стерильного воздуха был настолько соблазнителен, что миссис Хайден с удовольствием поднесла ко рту стеклянное горлышко.

– И давно вы тут? – одними губами спросила она. Кажется, сегодня получилось настоящее приключение! Воистину стоило только хотя бы в писании каких-то жалких букв почувствовать себя независимой, как мир вокруг сразу же начал оборачиваться к тебе своим реальным, а не призрачным лицом.