Сальвадор Дали. Божественный и многоликий - Александр Петряков

Гала просто поразила Дали. Он сразу понял, что она та, кого он искал и ждал всю жизнь. Та, что шла к нему из детства, из стереоскопа учителя Трайты, затем в образе Дулитты с осиной талией, и явилась вдруг «Галюшкой возрожденной» в самый нужный момент, — ведь без нее он пал бы, спеленутый паутиной бессознательного, и алчный зеленый кузнечик доконал бы его.

На нее же, как мы уже говорили, молодой, набриолиненный сверх меры, словно собравшийся танцевать аргентинское танго, испанец с его постоянным хриплым смехом не произвел впечатления того человека, с кем ей предстояло связать свою жизнь до смертного часа.

Но она стала примечать в нем то, чего не было в других, окружавших ее в последнее время мужчинах, за исключением, пожалуй, мужа, когда тот был невинным мальчиком Эженом в швейцарском санатории: внутреннюю чистоту. Ей нравилась и его фанатическая одержимость любимым делом, живописью, и теми новыми идеями, что стали для него почти иконой. Ради поставленной цели он готов был пожертвовать даже собственным рассудком. Он сам говорил, что «самозабвенно лелеял цветок своего безумия» ради тех творческих озарений и галлюцинаций, что сбегали с извилин его больного мозга на холсты.

Она была старше его на десять лет, ей в ту пору стукнуло тридцать пять. За долгие годы супружеской жизни Гале пришлось пройти через многие тяготы и испытания, каких брачный союз не выдержал. Элюар стал чужим ей, предавшим ее не раз и отдававшим на утеху своим друзьям, и если одного из них, Макса, она любила, то что из этого вышло? Не было утешения и в новых связях.

Дали заинтересовал Галу еще и тем, что, несмотря на приступы смеха и другие тяжкие последствия прорывов в иррациональное, он говорил очень разумные вещи, был эрудированным и любившим поэтическое слово, что для Галы было очень важно.

И в бесконечных прогулках по потаенным, открывавшим не вдруг свою дикую красоту, местам побережья, какие с настойчивой одержимостью влюбленного в свои края аборигена показывал ей Дали, она стала ощущать в себе прилив оптимизма, ее угасшие было душевные силы начали не только восстанавливаться, но и обрели новые оттенки. Ей тогда казалось, что эта неоскверненная дикая красота амбурданского побережья под ярко-синим небом, ласковая чистая вода в маленьких бухточках, где она плавала, испытывая какое-то новое наслаждение, вливают в нее новую кровь, она обновляется здесь, рядом с этим странным молодым человеком, таким же первозданным и девственным.

Они целыми днями пропадали на море, настолько увлеченные друг другом, что им не было дела ни до чего на свете. Гости были предоставлены сами себе, развлекались купанием, беседами, наблюдали жизнь рыбацкой деревни, по вечерам ходили смотреть, как местные танцуют сардану, старинный каталонский танец, в сопровождении маленького оркестрика и зажигательной песни. Рене Маргритт написал тут несколько картин, в том числе и известную «Предгрозовую погоду». Его жена Жоржет вспоминала, что Элюар очень беспокоился, не случилось бы чего с Галой на крутых горных тропинках. Однако, похоже, его мало беспокоила мысль об измене жены. Он хоть и продолжал ее страстно любить, не хотел ей мешать в любовных приключениях.

Так продолжалось до осени. Нерешительный и неопытный в отношениях с женщинами, панически боявшийся реальной плотской связи, Дали изнемогал от нахлынувшей вдруг вселенской страсти и никак не мог переступить Рубикон.

Гала же, хоть и подталкивала его к этому, сама в глубине души также не могла на это решиться — неведомое будущее с этим пока еще малоизвестным художником пугало ее. Она предчувствовала, что будет очень трудно бороться с непреодолимыми порой жизненными трудностями вместе с совершенно неприспособленным к тяготам судьбы молодым человеком, отрешенным от всего, что не касалось вопросов искусства. Она видела, что без женской опеки он просто пропадет. А это ей было свойственно, она так же опекала со времен знакомства в Швейцарии Элюара, и те восемнадцать лет супружества были, по сути, служением его поэтическому таланту, — это она вдохновляла его, уверяла в гениальности, помогала ему во всем.

Макс Эрнст, так разрушающе вторгшийся в их совместную жизнь, повредил в ней это, ставшее ненужным Элюару материнское свойство натуры, — она начала понимать, что стала для мужа каким-то извращенным инструментом, каким он пытался возбудить в себе угасавшее вдохновение. В то же время она знала, что была для него единственно желанной женщиной, которую он так страстно любил, что хотел ей подарить то, чего не мог уже дать сам, — новизну ощущений в любви, поэтому и как бы подталкивал ее к адюльтеру.

Дали и Гала были просто измучены неопределенностью своих отношений, их страсть на бесплодных скалах Кадакеса росла и наливалась болезненной спелостью, плод их любви созрел, однако они не решались его сорвать. Но все же решительный момент настал, и вот как он описан Дали:

«В тот — назначенный — день на ней было белое платье из легкой ткани. Оно трепетало на ветру, пока мы поднимались в гору, и меня била дрожь. Ветер крепчал, я предложил вернуться.

Мы спустились к морю и укрылись от ветра на скамье, вырубленной прямо в скале. То было одно из самых пустынных и диких мест Кадакеса, одно из стержневых, доисторических его мест. Чесночная долька обреченного молодого месяца в пелене извечных слез, вдруг вставших у меня в горле, стыла в сентябрьском небе прямо над нами. Но нет, сейчас не до слез! Надо разрубить этот узел.

Лицо Галы изобличало непреклонную решимость. Я обнял ее и спросил:

— Что мне делать с тобой?

Она хотела ответить, но от волнения не сумела вымолвить ни слова и, наконец, тряхнула головой. По лицу ее текли слезы. Но я не отставал:

«Что мне сделать?» Гала, наконец, решилась и жалобным девчоночьим голосом проговорила:

— А если я скажу и ты не захочешь, ты никому не скажешь?

Я поцеловал ее в губы — впервые в жизни я так целовал. Я и не подозревал прежде, что это такое.

Я схватил ее за волосы, оттянул назад ее голову и заорал срывающимся в истерику голосом:

— Скажи, что сделать с тобой! Скажи внятно, грубо, непристойно, чтоб стало стыдно! Скажи!

У меня перехватило дыхание. Я ждал, глядя на нее во все глаза, чтобы не упустить ни слова, чтобы впитать их все, выпить до капельки, упиваясь агонией, ибо страсть меня убивала. И тогда лицо Галы озарилось неземной прелестью, и я понял, что она меня не простит и не пощадит — она скажет. Вырвавшись на простор безумия, страсть моя бушевала. Я понял, что времени мне отпущено на одну фразу, и вскричал, тиранствуя и издеваясь:

— Что мне с тобой сделать?