Сальвадор Дали. Божественный и многоликий - Александр Петряков

Они вели легкую свободную жизнь, благо деньги на это были — миллионы буржуа Гренделя-старшего, такого же, кстати, как и отец Дали, атеиста и богохульника, растрачивались из карманов безалаберных молодых супругов без удержу. Отец Элюара с горечью осознавал, что его сын, унаследуя его бизнес с недвижимостью и торговлей земельными участками, вряд ли поведет его успешно. Образ жизни сына отца страшно раздражает. Они с Галой заняты лишь книгами, знакомствами с сомнительными писаками и поездками по модным курортам под предлогом укрепления здоровья, где, наоборот, губят его в ресторанах и прочих увеселительных заведениях, не отказывая себе ни в чем.

Что и говорить, родители поэта сетовали справедливо. Молодые супруги забросили даже свои родительские обязанности — дочь Сесиль была полностью под присмотром госпожи Грендель.

Галу, надо сказать, в среде сюрреалистов недолюбливали. Она вечно терлась вместе с мужем во всех их тусовках, встревала в дела и разговоры — словом, вела себя не так, как другие подруги сюрреалистов, служившие им лишь как взаимозаменяемые сексуальные объекты.

За редким, правда, исключением. Подруга, например, Андре Бретона Жоржина Дюбрей, вызывающе красивая замужняя женщина, любовь которой «была как вспышка», вспоминал Бретон. Таковой она и оказалась в прямом смысле. Не застав любовника дома, в приступе беспричинной ревности Жоржина спалила две картины Дерена, три — Мари Лоренсен и одну бессмертного Модильяни, при этом устроила настоящий погром — порвала фотографии, рукописи, письма и многое другое. Словом, совершила в полном смысле дадаистский поступок.

Гала, осознав, что женское начало в сюрреалистических забавах носит вспомогательный характер, дала полную волю своим недюжинным возможностям в области свободной любви, благо супруг полностью разделял подобные взгляды.

Началось все с Макса Эрнста, которого они посетили в Кельне, где он жил вместе со своей женой и ребенком. Очень быстро голубоглазый красивый блондин вскружил голову Гале, а ее муж Поль просто души не чаял в новом своем приятеле — он был так восхищен его талантом, что сразу же купил еще не просохшую, прямо с мольберта, картину «Слон Целебес». Их дружба подогревалась и тем еще обстоятельством, что оба они воевали, как враги, на реке Сомме и вполне могли быть убиты друг другом. Элюар писал Тзара, что они с Эрнстом «стряхнули пыль с наших вен в наши стаканы». Во французском языке «вена» означает и часть кровеносной системы, и настрой, вдохновение. Они вместе пишут стихи. Эрнст иллюстрирует очередной сборник стихов Элюара, а также пишет гуашью картину под названием «Пертурбация — моя сестра», где Гала изображена с обнаженной грудью. Макс также увлечен своим новым другом и говорит о нем как о брате. Однако прелести Галы волнуют его гораздо больше, нежели братские чувства к французскому поэту.

Кончилось все тем, что Эрнст стал любовником Галы с молчаливого согласия мужа, а может быть — и по его желанию. В этом случае психоаналитик нашел бы в Элюаре скрытую гомосексуальность, и примером тут может служить известный на эту тему исторический пассаж об Аристотеле, похитившем жену своего друга Гермия для того, чтобы познать его — через нее — как можно полнее…

Впрочем, так или иначе, для Галы это было серьезным испытанием. Она не могла выбрать одного и жила сразу с двумя, причем это был брак втроем в полном смысле этого слова — по приезде в Париж немецкий художник стал жить в их доме в пригороде столицы.

Для женщины очень трудно пережить то, что мужчины дружны, для нее необходимо, чтобы они были соперниками и постоянно завоевывали бы ее. А тут был другой случай.

Мужская дружба кончилась после того, как Эрнст заехал кулаком в глаз своему приятелю-рогоносцу, когда тот отпустил какое-то нелестное замечание по поводу его новой подружки.

После этого супруги отдалились друг от друга и стали жить каждый своей жизнью, меняя друзей и подружек так часто, как им хотелось, при этом промотали к 1929 году два миллиона франков и стояли на грани банкротства.

Итак, Элюар с женой и дочерью Сесиль, которой уже одиннадцать лет, приезжает в Кадакес, чтобы познакомиться с работами весьма заинтриговавшего его в Париже молодого экзальтированного испанца. Гала ехала сюда без особого удовольствия, лишь из резона, что летний отдых в каталонской дыре обойдется дешево, — им приходилось экономить. Добирались к побережью по узкой, скверной, все время идущей вверх дороге. Одуряющая жара, пыль, безжизненный холмистый пейзаж, оживляемый редкими оливковыми рощицами с пыльно-серой своей листвой, — все это раздражало Галу, привыкшую видеть во время отдыха пышную на Лазурном берегу растительность. Да и Кадакес с его картинными скромными белыми домиками под яростным ампурданским небом, голыми, без растительности, скалами, похожими на марсианские, и напоминавшими озера заливами, ей поначалу не понравился. Кроме того, им пришлось жить в скверной гостинице.

Не понравился ей и тот, к кому приехали. Конечно, он был хорош собой: словно отлитое из бронзы красивое загорелое тело, большие серо-зеленые глаза, — а повадками напоминал дикого кота. Портили его тоненькие, как у бонвиана, усики и набриолиненные сверх всякой меры черные, как нефть, волосы. Да и его поведение выдавало в нем явно ненормального субъекта, каких Гала насмотрелась в Париже среди сюрреалистов. К тому времени, как мы знаем, Дали достиг опасного предела в своем постоянном приближении к иррациональному. Прибывшие к нему гости были очень удивлены припадками беспричинного смеха, что внезапно обуревал художника. Он не мог остановить свой смех по полчаса и больше, и поначалу лишь недоумевавшие собеседники стали затем его откровенно жалеть, понимая, в чем дело. Вот что он сам по этому поводу писал:

«…Я хохотал до упаду в буквальном смысле этого слова, — приходилось ложиться, чтобы передохнуть. От смеха у меня начинало болеть внутри. Над чем я смеялся? Над чем угодно. Ну, например, вообразятся мне ни с того ни с сего три доблестных сутаноносца. И несется эта милая троица гуськом во всю прыть прямехонько к японскому мостику, каких в Царском Селе видимо-невидимо. И вот тут-то я как наподдам тому, что приотстал, — кругленькой этой коротышке, что как раз выкатывается с мостика на берег!»

Мой покойный приятель Георгий, внешне, кстати, очень похожий на Дали, был поражен подобным же недугом. Как-то мы пошли на прогулку. Был апрель, цвели беленькие первоцветы, пробивалась первая, молоденькая, нежная и трогательная травка на берегу реки вблизи старой плотины, где мы с ним и гуляли в погожий день. Он вдруг сел, разулся, снял носки и стал полоскать их в реке, при этом все время смеялся, низко нагнувшись к воде, где змеились от течения длинные водоросли. Когда я спросил его, отчего ему так весело, он показал на водоросли в воде и, не переставая хохотать, ответил: «Смотри, это же русалочьи волосы». Что он нафантазировал на эту тему и над чем смеялся, сказать трудно, но смех его сродни далианскому.