Смерть предпочитает блондинок - Вероника Рыбакова

Через пятнадцать минут в дверь магазина вошел господин Конотоп и завизжал:

— Это кольцо я брать не буду, не откладывайте его, пожалуйста. А возьму его, если только мне за него пятьдесят процентов сбросят!

Пятьдесят процентов за такое кольцо сбросить было нельзя, о чем Саша и сообщил господину Конотопу.

Еще через пятнадцать минут чета Конотоп снова появилась в «Солейль»: мадам тихо и жалобно всхлипывала, обиженно кривя пышные губы женщины из племени масаи, а господин Конотоп хмурился и смотрел в сторону.

— Вы ведь отложили это кольцо для меня? — загудела мадам, взывая к совести Саши. В ней воистину было что-то африканское.

— Вот кольцо, оно пока что в витрине. И никто его еще не купил, — спокойно объяснил Саша.

— Пусик, купи, а то я жить с тобой не буду, — загудела мадам Конотоп в сторону мужа.

— Какая возможна максимальная скидка? Хотите, я сам с Михаилами поговорю? — хмуро предложил ее муж.

Должно быть, он любил ее. Должно быть, хотел жить с ней и дальше. Во что бы то ни стало.

— Ты моя пусичка, ты мое сокровище, ты моя лапочка, — бросилась на шею мужа мадам Конотоп и расцеловала его своими красными напомаженными губами, а потом отерла с его щек помаду своим заплаканным платочком.

Они купили кольцо и ушли.

Мадам Конотоп была еще ничего. По их отелю время от времени ходила высокая блондинка, которую охранники прозвали «девушкой с большими голубыми глазами». Силиконовый бюст этой девушки ходил впереди нее вообще чуть ли не на полметра, почти сам по себе. К тому же девушка не признавала бра, зато очень любила полупрозрачные блузки и тонкие трикотажные кофточки.

Другие появления Конотопов в магазине «Солейль» выглядели примерно так же, как и сегодняшнее, поэтому под занавес представления Вика отпросилась у Арины и побежала перехватить салатика в кафе наверху. Она очень боялась неприлично прыснуть и заржать — не засмеяться, а именно заржать во весь голос, сгибаясь пополам, как в детстве на каникулах в кинотеатре.

Особенно ее тянуло похохотать при взгляде на серьезного, поблескивающего очками Сашу, который старался не смотреть ни на дыньки, ни на зеленое платье, из которого они выскакивали, а смотрел на Арину и на витрины. Время от времени он убегал в подсобное помещение, покусывая губы, сильно краснея и покашливая в кулак.

В кафе Вика быстро набросала на тарелку всего, что попалось ей под руку, взяла кофе и побежала в уголок, заметив там за столиком Женю из «Патриция» и Наташку из «Гиперборея».

— Привет, девочки, — поздоровалась она и присела к ним за столик со своим перекусом. — У нас сейчас Конотопы в магазине — это цирк! Я просто сбежала, боялась, что не удержусь и начну ржать как лошадь.

— Там среди пампасов, где бегают бизоны, — отозвалась Женька, — Да, тетка смешная, вроде и вещи дорогие покупает, а толку!

— Зато этот ее Конотоп все украшения только с ней да для нее покупает, — поддела пока незамужнюю Женьку Наташа. Женька часто подозревала своего парня в неверности и очень страдала от этого, о чем все знали.

Конотопы на самом деле были очень дружной и верной парой. Мадам Конотоп при всей ее африканской сути была впечатляющей и непосредственной — хотела бриллиантов, так и ревела во весь голос в коридоре. Хотела обратить внимание мужа на свою красоту — и действительно, при взгляде на нее тянуло протереть глаза — настолько она выпадала из реальности своими чрезмерными дыньками, чувственными губами, загаром — всегда до черноты, платьями — всегда такого цвета, что вырви глаз! Утерять ее из виду было невозможно. Скучно рядом с ней точно никому не бывало.

Но Женька решила не сдаваться Наташке и возразила ей с подколкой:

— Это в нашем отеле он, может быть, ничего для других женщин не покупает. Может, у него вообще такие любовницы, что им и парфюма хватает.

Девушки не хотели ссориться, просто они по-разному относились к Конотопам. Наташа считала мадам Конотоп своего рода эталоном, спокойная и мягкая Женька находила эту женщину представительницей категории «Ужас что».

Повисла неловкая пауза.

Вика быстро жевала салаты, прихлебывая их горячим кофе. Тут Наташа ее спросила:

— Слушай, Викуш, а куда ваша Жанна подевалась? Что-то ее несколько дней уже не видно.

— Я точно не знаю, по-моему, она уехала к сыну, — ответила Вика, когда все прожевала и проглотила. — Ну, я побегу, девочки, а то у нас сегодня никто еще на ужин не ходил.

И маленькая Вика со своими большими ресницами как-то боком, склонив голову, вылетела из-за стола, метнулась к выходу из кафе.

Глава 32

Маша ехала домой и обдумывала услышанную по телефону информацию. Василий Иваныч тоже двигался по направлению к ее дому. Он сказал ей, что того, кто обрезал им волосы, уже почти что поймали, только еще не задержали и что ему надо отстричь от Машиных волос тонкую прядочку для экспертизы.

Волосы, принесенные из парикмахерской, пылились в мешочке в одном из ящиков комода, и Маша радостно сообщила об этом Василию Иванычу. Ее еще бабушка научила никогда не выбрасывать свои отстриженные волосы, а хранить их дома, где-нибудь в мешочке. Должно быть, бабушка знала про это какое-то поверье.

Наступали тревожные, будоражащие душу весенние сумерки. Маше казалось, что весь мир раскрывается, что пространство разлетается в стороны, а все дальние страны на свете начинают ждать долгого, теплого, роскошного лета. Это лето вдруг стало реальным, суховатый запах асфальта смешивался с запахом бензина, а запах снега пропал, пропал совершенно!

Она приехала домой, осторожно достала из кармана пугач, сунула его в платяной шкаф — в то отделение, где хранились ее носки и колготки, — и услышала звонок в дверь.

В дверной глазок она увидела Василия Иваныча, впустила его, поздоровалась и побежала было на кухню заваривать ему чай, но Василий Иваныч остановил ее и сказал, что совсем не голоден.

Маша усадила гостя на диванчик.

— Ну прежде всего, еще раз тебя с праздником, и расскажи, как у тебя дела, — попросил Василий Иваныч.

Маша обратила внимание на то, что он опять с ней на «ты», и ответила:

— Дела у меня хорошо, учусь, завтра на работу поеду. Василий Иванович, а вы что, уже его поймали — того, кто напал на Жанну?

— Пока мы никого не поймали. Мы просто… эээ… нашли тайник, где были спрятаны твои и Жаннины отрезанные волосы. Правда это или нет, покажет экспертиза. Могу я тебя попросить вспомнить, не видела ли ты чего-нибудь странного в последние дни?

— Я все время вижу красную «девятку» у нашего дома и не знаю, кто на ней ездит. Но, наверное, это чьи-то гости. А странного я ничего не видела.

— Могу я тебя попросить вот о чем: веди себя осторожно, смотри по сторонам. Молодец, что сказала мне насчет машины, — я тоже видел ее, проверю номер, но думаю, тут ничего страшного нет, и ты не волнуйся. Я вот что хочу тебе сказать — старайся… эээ… старайся вести себя сейчас осмотрительно, всяких неизвестных тебе людей избегай, вот о чем я хотел тебя попросить, понимаешь?

— Да понимаю. Только что же мне теперь делать — я же не могу все время сидеть дома и никуда не выходить. Но буду осторожной.

— Вот и договорились. Давай твои волосы.

Маша полезла в ящик тумбочки и достала мешочек, в который спрятала свои отстриженные прядки.

— Только тут еще и с прошлой стрижки есть. Но в общем с последней подстрижки вот эти коротенькие, — пояснила она и аккуратно переложила пряди в другой, маленький целлофановый пакет.

— Это просто отлично. Ну спасибо тебе. — Василий Иваныч подхватил мешочек, поднялся и направился к выходу.

Маша спросила его:

— А как Жанна? Я Татьяну Петровну и не вижу, она все время в больнице, а звонить ей я тоже боюсь — вдруг помешаю.

— По-моему, она сейчас дома, наверное, спит. Жанне уже намного лучше, прямая опасность для жизни миновала, вот и все, что мне известно.

У порога он еще раз глянул на нежное лицо девочки — она переживала, просто не позволяла себе показать, что боится. Глаза у Маши были светло-карие и прозрачные, а щечки — розовые, смугловатые. Ее хорошо подстригли после всего этого безобразия. У нее был упрямый подбородок с ямочкой посередине и ровные бровки, которые она не выщипывала в нитку, а лишь немного снизу подправляла.

— Ну будь здорова, Маша, — попрощался он с ней. У него была дочка ее возраста, Верка. Верка была совсем другой и в то же время очень похожей на нее. Все они в этом возрасте, как котята — мягкие, беспомощные.

Он ни за что не снимет с нее наружку, пока не изловит гада. Вот что говорил себе Василий Иваныч, пока спускался по лестнице, и думал, что пора бы уже и домой, к своим женщинам, которых он намеревался сводить в ресторан, предварительно одарив.

На улице в лицо ему дунуло свежим весенним ветром, он поежился и подумал об отпуске, обязательно у моря. Воздух стал весенним. Зима прошла за какие-то три дня.