Оптимисты - Эндрю Миллер

Окружавшие церковь постройки были большей частью из камня или кирпича — в тех местах, как и повсюду, религия предъявляет к кошелькам верующих определенные требования. Конторы, комнаты для собраний, медицинский пункт. В некоторых комнатах проводились уроки, и в одной из них между перевернутыми партами мы нашли тела пятнадцати подростков со связанными за спиной руками и колотыми ранами сзади на ногах; им перерезали сухожилия, чтобы они не скрылись, пока убийцы отдыхают.

Опять вымарано. Дальше:

Между телами сновали крысы. Сначала они выедают внутренности, вгрызаются в животы… Под кожей, вызывая на ней рябь, ползали личинки мух. Солдат выпустил очередь в метнувшуюся от нас собаку, уносящую что-то в зубах…

Зачеркнутая строка.

Сколько крови! Может, убийцы оставили кровавые отпечатки? Может, их можно выследить?

Еще одна строка зачеркнута.

Рядом — щелк! щелк! — щелкает вспышка фотографа. Я оборачиваюсь посмотреть — он склонился над останками женщины, крупной матроны, из тех, что воспитанные французы называют «дамами бальзаковского возраста». Платье ее задрано выше бедер, влагалище пронзает обрубок дерева или дубина.

И дальше все страшнее и страшнее, ужас громоздился за ужасом — но Клему было достаточно. Он перевернул страницу. На обратной стороне карандашом бегло набросано с полдесятка строк:

И еще в голове его —Скорбный сиенского ликаПрофиль, упрек тысячу лет негасимый. ЖуткоОтверзший слепые следящие вежды,И звон колокольный: увы!

Это из Берримена? Одна из его песен-фантазий? Он не помнил. Собрав страницы, Клем аккуратно выровнял о столешницу края и положил их обратно в конверт. На столике Клэр нашелся красный фломастер, он надписал им сверху: «Автор — Фрэнк Сильвермен». Затем, лизнув остатки клея на краю конверта, накрепко запечатал его, загладив край кулаком.

В саду было прохладно, неуловимо пахло чем-то душистым. Он закурил, нашел Большую Медведицу, Полярную звезду, четырехугольное созвездие Пегаса над Мендип-Хиллз. С востока на запад двигался крошечный огонек самолета, наверное, из аэропорта Хитроу — в Штаты, или из Амстердама — в Рио, или из Парижа — в Торонто. Им, наверное, оттуда ничего не видно — лишь темные провалы между желтым сиянием городов, но Клем смотрел на них с любопытством, и в порыве какой-то необъяснимой надежды, слепого чувства единения, отметающего все черные мысли, порожденные чтением незаконченной статьи Сильвермена, он поднял руку и помахал им, как махал, стоя на острове у маяка, проплывающим у горизонта кораблям его отец.

18

— Что ты делаешь? — спросила она.

Клем взглянул вверх, на окно.

— Не высовывайся так сильно, — посоветовал он.

— Садовничаешь?

Он поднял серп:

— Да вот, хотел траву немного расчистить.

— Зачем?

— Просто так.

— Сейчас дождь пойдет, — сказала она.

— Я знаю.

— Нам надо к Лоре идти.

— Еще часа через два.

Голова исчезла. Интересно, волнуется ли она по поводу встречи с Фрэнки? Должно быть, волнуется: ей сейчас тяжело встречаться с людьми. Но здорово — им почти удалось поговорить, нормально обменяться вопросами и ответами. Всякий эпизод, когда она отрывала взор от мучавших ее тревог и обращала его в реальный мир, он считал маленькой победой. За последние четыре дня их было не так много.

Серп он принес из Лориного гаража — гаража Рона. Несколько раз он чуть было не попал себе по ноге. Нужно было правильно наклониться, по-особому согнуть спину — и вскоре хребет заломило, но он продолжал замахиваться, подсекать, менять угол лезвия в поисках нужного ритма. Клем не собирался этим заниматься — какая польза ухаживать за садом разваливающегося на глазах дома? Но, проспав несколько ночей в комнате бывшего жильца, глядя на те же трещины в потолке, видимо, невозможно было не заразиться хоть немного его идеями, не почувствовать невольное уважение, даже зависть к тому, как упорно и продуманно он менял русло своей жизни. Он приехал в деревню, лелея в голове план, новый облик самого себя, и это, безусловно, было гораздо значительнее, чем просто бегство от городских неурядиц, скандалов, о которых он рассказывал Лоре. Следы его трудов проступали повсюду — под кустами терновника, в склоненной траве, под разросшейся по пояс крапивой. В клумбах торчали колышки с написанными от руки на табличках названиями растений, а в глубине сада, у стены, за которой в поле под внимательным наблюдением зеленоглазого козла паслись овцы, зарастали остатки грядок — листья клубники выглядывали из-под рваной сетки, лежал полусгнивший кабачок, похожая на горку камней куча серых картофелин. Там даже росла, обвиваясь вокруг провалившейся деревянной рамы, лоза с редкими сморщенными кисточками винограда. Может, бывший постоялец планировал соорудить здесь беседку? Сидеть в ней по вечерам с женой, наслаждаясь не любовью, так хоть покоем и тенистой прохладой, смотреть, как заходит солнце и шестьдесят квадратных миль окрестностей погружаются в ночную тьму.

В полдень, посасывая волдырь на большом пальце, Клем вернулся в дом. Как всегда, войдя, он первым делом прислушался, где Клэр, чем она занимается. Это было нетрудно — стены как бумажные, а доски пола скрипят при каждом шаге. Наливая воду в раковину в ванной, он слышал, как она вышла из спальни, подходит к лестнице, потом — мягкое, удаляющееся поскрипывание ведущих вниз ступеней. Через секунду раздастся скрип открываемой в гостиную двери или легкий щелчок со стороны черного хода, если ей вздумается подышать застучавшим по черепице у него над головой дождем.

Он побрился, сполоснул подмышки, поменял рубашку. В гостиной они молча постояли у окна, пережидая ливень. Косметики на ней не было, а волосы (два дня назад он вытащил из стока ванны слипшийся комок ее волос) она стянула резинкой. Ни сережек, ни браслетов, ни колец, ни броши. Единственным броским пятном на ней, кроме пятна экземы или лишая за ухом и коричневатого плаща, был шарф цвета морской волны, захваченный, должно быть, при отъезде из Данди.

Дождь припустил сильнее и какое-то время лил что было мочи, потом иссяк и перешел в морось. Клэр подхватила его под руку, и они отправились в путь, обходя мелкие, на глазах впитывающиеся в землю лужи. С деревьев капало. В поле рычал трактор, скрытый от них насыпью и стеной леса, — фермер нарушал библейскую заповедь о субботнем отдыхе. Наступало время сбора урожая: не общая деревенская страда, как раньше, а частный бизнес нескольких десятков профессионалов. Когда Клем ездил в Радсток за глазными каплями и за радио, он видел, как в поле, словно землечерпалки в золотистом океане, плыли комбайны. Они работали и по ночам, выстроившиеся дугой фары рассекали темноту, а потом широко взмахивали лучом, как сигнальные огни маяков, когда в конце прогона машины поворачивали на обратный курс.

Хотя переживать особо вроде и не стоило, но не требовалось быть ни антропологом, ни краеведом, чтобы понять, что деревенская жизнь навсегда что-то утратила и что объявленная субботняя дискотека не будет сопровождаться старым добрым кличем «Вот он, урожай», который раскатывался по аллеям вокруг Глостера в детские годы Лоры и Норы.

В проезде перед домом Лоры, под окнами столовой, примостился «альфа-ромео-спайдер» Фрэнки — Клем поразился, что она все еще на нем ездила, — классическая спортивная машина, изрядно побитая лондонской городской жизнью и годами небрежной парковки. Типично харвудская машина, и брошена она была в типично харвудской манере — несмотря на дождь, водительская дверца была широко распахнута, словно захлопнуть ее было лень, пусть другие заботятся, если есть охота.

На кухне Лора присела на корточки, как борец сумо, перед старой плитой, отправляя в духовку противень жареной картошки.

— Они в гостиной, — махнула она окутанной облаком пара головой.

Клем сказал, что они пойдут туда, но Клэр присела к кухонному столу и занялась ногтями.

— Клэр может остаться здесь помогать, если хочет, — сказала Лора, — Понятия не имею, куда Кеннет запропастился. Боюсь, как бы он не вымок под дождем.

— Он укроется под деревом, — сказал Клем.

— Вечно он простужается и зарабатывает бронхит, — сказала она, ухватившись за стальной поручень вокруг плиты, чтобы подняться на ноги, — Но не могу же я напяливать на него летом жилет, верно?

Клем налил ей стакан соавского из стоявшей в холодильнике открытой бутылки и пошел по коридору искать Фрэнки. Он не видел ее с того дня, как хоронили Рона. Сам он приехал тогда в крематорий на такси через два часа после рейса из Коломбо — зашел в часовню с чемоданом и ящиком с камерой, когда гроб уже начал опускаться в печь. Тогда Фрэнки еще называла себя актрисой, хотя уже много месяцев сидела без работы, да и до этого особо не блистала. Выступала на эдинбургском фестивале экспериментального театра в пьесе «Искаженное название», потом какое-то время подрабатывала диктором прогноза погоды дневных новостей на местном телевидении, пару сезонов занималась пантомимой. Была учительницей английского, манекенщицей, буддисткой, безработной на пособии — ее жизнь была для Клема (как и его — для нее) запутанным клубком случайностей. Ее мужчины, насколько он слышал, в основном были старше ее и женаты. На поминках Рона она вскользь обронила, что недавно сделала аборт, и из ее тона можно было заключить, что он тоже — не первый. Лора поведала Клему — полуозабоченным-полуозадаченным тоном, каким она всегда говорила о дочери, — о последней затее Фрэнки: агентстве по дизайну интерьеров, оборудованном в подвальной квартире подруги на Финсбери-Парк; трудно было представить, почему она решила, что имеет достаточно опыта в этом деле.