Архитектор Душ V - Александр Вольт

Я прокручивал в голове симптомы, которые успел заметить. Крайняя степень истощения, кахексия, которая выражалась в явном очень резком уменьшении веса и истощением организма. Это не происходит за один день. Это результат долгого, методичного процесса саморазрушения. Отказ от пищи. Депрессия. Но что могло стать толчком? Чувство вины за изгнание сына? Маловероятно. Люди вроде Андрея Громова не рефлексируют. Они действуют, и никогда не сомневаются в своей правоте.

Тогда что? Может, магия? Эта мысль пришла неожиданно, но сразу показалась пугающе логичной. В этом мире, где души можно было похищать, а тела менять, как перчатки, все возможно. Кто-то мог медленно, планомерно высасывать из него жизнь. Не так грубо, как с Вересаевым, которого погубила картина. А тонко, незаметно, день за днем, словно подливание брома в чай. Но кому это было нужно?

А может, все проще? Банальный Яд. Не тот, что убивает мгновенно, а который накапливается в организме, медленно разрушая его изнутри. Симптомы подходили. Слабость, потеря веса, апатия. Хотя если доктора приходили и брали анализы, то они просто обязаны были обнаружить хоть какое-то отклонение в его крови.

И тут всплыл образ брата. Дмитрий. Наследник. Почему его нет рядом с отцом в такой момент? В памяти Виктора он был гулякой, прожигателем жизни. Но мог ли он пойти на такое? Устранить отца, чтобы быстрее получить наследство? Эта мысль показалась мне слишком банальной, почти вульгарной. Хотя человеческая жадность не знала границ — это я усвоил еще в прошлой жизни, работая с последствиями семейных драм, закончившихся на секционном столе.

Хотя, если учесть, что последние фотки были в военном пикселе, а сам он в сеть заходил две недели назад… тоже все неоднозначно.

Я откинулся на спинку сиденья, потирая виски. Слишком много вопросов и ни одного ответа.

Такси свернуло с шумного проспекта и въехало на тихую, засаженную деревьями территорию. Мы ехали по идеально ровному асфальту мимо ухоженных газонов и клумб. Воздух был чист и свеж.

Я расплатился с водителем и вышел. Такси отъехало, оставив меня одного перед въездом на огромную, огороженную высоким забором территорию. У контрольно-пропускного пункта со шлагбаумом дежурил охранник в строгой форме с нашивками какого-то ведомственного подразделения. Он окинул меня быстрым, но вопросов задавать не стал и просто дал пройти дальше.

Теперь, когда у меня была возможность осмотреться, то я увидел, что территория тут огромная. Целый город в городе, живущий по своим, отдельным законам. Несколько корпусов, построенных в разное время, расположились среди старого, ухоженного парка.

Центральный корпус, к которому вела главная аллея, оказался монументальным зданием в имперском стиле — с колоннами, лепниной и высокими окнами. Он хранил печать времени и статуса. К нему примыкали более новые пристройки из стекла и бетона.

Я направился к главному входу. Автоматические стеклянные двери бесшумно разъехались, пропуская меня внутрь.

Внутри было просторно, современно и сдержано. Белая крупная плитка на полу с тонкими швами, пластиковые сидения у стен для ожидающих, очень яркие и неприятные светильники под потолком. По коридорам сновал персонал.

За информационной стойкой сидела женщина средних лет в строгом медицинском костюме. Она подняла на меня спокойный вопросительный взгляд.

— Я к Громову Андрею Ивановичу, — сказал я. — Виктор Громов. Сын.

Она кивнула и ее пальцы, что меня удивило, стали довольно быстро набирать на клавиатуре какую-то информацию, после чего она снова подняла взгляд на меня.

— Да, Виктор Андреевич. Третий этаж, блок интенсивной терапии. Лифт в конце коридора налево. Вас там встретят.

Я направился к лифту, указанному женщиной за стойкой. Его створки из полированной стали отражали размытый, вытянутый силуэт. Я нажал на кнопку, и двери беззвучно разъехались, приглашая внутрь.

На этаже лифт плавно остановился, и двери открылись. Я шагнул в коридор третьего этажа. Здесь было значительно тише, чем внизу.

Впереди, метрах в двадцати, из палаты, где со слов девушки на ресепшен располагался мой отец, вышел человек. Дверь тихо закрылась за ним, а сама фигура двинулась мне навстречу.

— Прошу прощения, — обратился я, когда поравнялся с ним. — Я Виктор. Виктор Громов. Можете сказать мне, что случилось?

Мужчина лет сорока в идеально белом врачебном халате остановился и повернул на меня голову. Чуть всклокоченные темные волосы создавали впечатление человека, который только что оторвался от напряженной умственной работы, а висевший на шее стетоскоп довершал почти клишированный образ медработника.

— Здравствуйте, — поздоровался он. Голос у него был спокойный, с легкой хрипотцой. — Геннадий Олегович. Заведующий отделением.

Он кивнул в сторону, приглашая меня отойти дальше по коридору, хотя вокруг не было ни души. Мы сделали несколько шагов и остановились у большого панорамного окна с видом на парк.

— Ваш отец, — начал он, глядя не на меня, а на верхушки деревьев, — находится в состоянии, которое, боюсь, ни один врач не сможет объяснить с научной точки зрения. Все его жизненные показатели падают. Он быстро теряет вес, угасает.

Он сделал паузу, затем повернулся и посмотрел мне прямо в глаза.

— И я, как врач, говорю вам прямо: если ничего не изменится, его время идет на несколько недель, если не на дни.

Я молча кивнул. Моя собственная реакция удивила меня самого. Внутри не было ни шока, ни боли, ни даже отголоска той сыновней тревоги, что должна была бы возникнуть. Призрак Виктора Громова во мне молчал, словно эта новость касалась не его отца, а совершенно постороннего человека.

Судя по всему, моя реакция слегка смутила Геннадия Олеговича.

— Вы поняли, что я имел в виду? — уточнил он.

— Абсолютно точно, — ответил я. Голос прозвучал ровно и глухо. — Геннадий, я коронер. Смерть для меня — такой же рядовой случай, как и утренняя чистка зубов. Даже смерть близкого человека.

На его лице промелькнуло понимание, смешанное с удивлением. Он словно не знал, как реагировать на такое хладнокровие.

— А, — только и сказал он. — Понимаю.

— Но все же я обязан спросить, — продолжил я, переходя на сухой, деловой тон.