Террор на пороге - Татьяна Алексина

И вот предо мной возник именно такой человек… Уже в первые минуты детскость проявила себя в незащищенной открытости и неприспособленности к злонамеренной, заранее подготовленной оборонительной лжи (кстати, безвредно, по мелочам дети врут не задумываясь).

Задиристый вихор на макушке дополнял мальчишеский облик моего посетителя.

Он с ходу и виновато поведал о своем тупике: в новый дом навсегда вселился, а со старым никогда до конца не порвет. И я поверил, что он разрывается.

Женщину из «чертова колеса» я не знал, — и потому, не задумываясь, выбрал для сочувствия свою пациентку.

А он продолжал передо мной распахиваться.

Все сводилось к одному и тому же: второй женой своей он безысходно околдован, заворожен, но и первую вышвыривать из жизни немыслимо: как матери или старшей сестре, он ей многим и безмерно обязан… Таких слов, как «немыслимо» и «безмерно», Валентин не произносил, но они подсказывались интонацией, выражением лица.

Годами он был старше «старшей сестры», но как ребенка, пусть и взрослого, она его взращивала, а иногда и заслоняла собой.

Значит, именуя мою пациентку «дитем», да к тому же «избалованным», их общая дочь не была справедлива. Я подумал, что сберегать в себе такого ребенка не обязательно… Да и сходство с отцом она себе, по-моему, вообразила. Общих черт я, как ни всматривался, не обнаружил. Разве что подбородки у обоих были настоятельно волевые, но воля разных людей служит и разным целям.

Светлана не замечала предательства дочери. Ее нрав, привыкший к взаимопониманию и сердечности, не научился атаковать и был лишен иммунитета по отношению к атакам со стороны.

Согласно исповеди «взрослого ребенка», выходило, что как раз Светлана расставалась не только со своим мужем, но и со своим сыном. Горестная и запутанная получалась коллизия. «Каждая несчастливая семья несчастлива по-своему…» Прав был Лев Николаевич.

Я пробормотал что-то нелепое о его долге перед единственной дочерью.

— Ни на миг не забываю о ней… Появился, откровенно говоря, и долг перед дочерью будущей.

— Она ожидается?

— Через пять с половиной месяцев.

Его открытость требовала и точности в цифрах. Коллизия в своей запутанности все усложнялась.

Поразительно, что и меня тянуло перед ним распахнуться. Я пороптал на трудности исполнения врачебных обязанностей. И вдруг, вместо того, чтобы попробовать, служа своей пациентке, склонить его к возвращению, стал выражать мужское понимание и сожаление. Он располагал к бесхитросности и отсутствию формальных телодвижений.

Растрогавшись, я возжелал умиротворить его психику — и перебрал все забредшие в память факты, когда великие, подобно ему, разрывались тупиковыми личными проблемами. Припомнил семейные перипетии Тютчева, Бунина, Маяковского… Получалось, что «раздвоенное» семейное существование было главным образом бедою писателей. Похожие факты чужих страданий, повторюсь, всерьез никого не успокаивают. Но все-таки…

Через час я обязан был доложить моей пациентке о состоявшихся переговорах. Которые для ее грядущего, как пишут о переговорах политических, завершились безрезультатно. А для меня знакомство с бывшим супругом стало бесспорным приобретением. Я приобрел, а она утеряла… Только масштабы того и другого были несравнимы, конечно…

Искренне делиться со Светланой своими впечатлениями о Валентине было бы непростительным отступлением от моей психологической цели. Поэтому на ее трепетный, нетерпеливый вопрос: «Ну, как он вам показался?» я отреагировал с вызывающим равнодушием: «Человек как человек… Ничего из ряда вон выходящего».

А в ответ, как обычно:

— Но ведь если бы ее пребывание на курорте не совпало с нашим…

Убедившись в безвыходности, она болезненно побледнела. И сероватая бледность эта осталась цветом ее лица. Косметика раньше не выдавала себя, а после моих безрезультатных переговоров сделалась очевидной, разоблачающей, а не маскирующей… Увядание красоты происходило у меня на глазах.

Спустя полторы недели бывший супруг пришел ко мне уже без приглашения. Сперва мне представилось, что он ощутил ответную потребность в нашем общении. Но вскоре уловил, что «ребенок» направлен ко мне каким-то тревожным и весьма взрослым поводом. А отнюдь не сентиментальным стремлением повидаться… «Небось, хочет выяснить, как я преподнес «матери» и «старшей сестре» нашу беседу. И потому от волнения повзрослел». Такая посетила меня ошибочная догадка, — и я, отчего-то не жалея гостя, оповестил:

— Она все безусловней нуждается в докторе моей специальности.

— Откровенно говоря, и моей тоже.

Он был не просто хирургом, а прежде всего хирургом-онкологом. Я давно и с напряжением ждал: какая еще напасть на Свету обрушится? Напасти, как уже сказал, в одиночку не бродят…

От пациентки я знал, что бывший супруг и ныне, как у них было заведено, подвергает ее онкологическим обследованиям, потому что «у Светланы в этом смысле плохая наследственность».

По-юному задиристый вихор на макушке онколога, забавлявший меня при первом знакомстве, был призван к порядку, солидно приглажен или сам, распознав обстановку, сник.

Каждая профилактическая процедура означала для Светы свидание с Валентином, — и она от обследований не отказывалась. Она их ждала…

Становясь — тоже у меня на глазах — взрослее взрослого, Валентин произнес:

— Откровенно говоря, исследовали, проникали, да не проникли. Операция неотвратима немедленная. Если уже не поздно… А ответственен исключительно я: вовремя не обнаружил, и к тому же стрессы способствуют…

Оборвав фразу, он обреченно махнул рукой: дескать, и так понятно.

Другой бы про стрессы умолчал: людям свойственно выступать самоадвокатами, а от само-прокурорства изобретательно уклоняться. Но Валентин, я догадался, амнистировать себя не желал даже в тех случаях, когда никто, кроме него самого, не выносил ему приговора.

Что греха таить, многие предпочитают переваливать свои грехи на чужие плечи. Он же, напротив, взваливал на себя и то, в чем его греха не было… Медицина ведь и по сию пору не докопалась убедительно до причин, до истоков онкологических катастроф. Он же неукротимо упрекал в болезни Светы себя.

Как психолог я, полагаю, безошибочно определял, к какому хирургу на операционный стол не опасно ложиться, а к какому рискованно. К этому было можно…

В чем-то наши призвания оказались схожи: мы оба стремились избавлять своих пациентов от беспощадных недугов. Про недуг, коему отваживался противостоять я, написал Пушкин. О чем я уже поминал… Об онкологии же поэт ничего такого не высказал, поскольку в его пору ведали о том «раке», который попугивал лишь своими клешнями, но которого, сварив, с аппетитом съедали, а того, который, как говаривали, «съедал людей» еще толком Не разглядели.

Мне чудилось, что она предстоящей операции рада: ее жизнь у него в руках! Может, и после Валентин не захочет ее из рук своих выпустить?!

Сквозь сероватую бледность нерешительно пробивалась прежняя, будто юношеская, девичья атласность… Казалось, Света готовилась не к операции, а к долгожданным свиданиям. Ведь она будет смотреть на него вблизи! А после заснет возле него… почти как раньше. Пусть и под наркозом. А позже…

Сумасшедшая любовь опять обрела надежду. Она благословляла болезнь.

— Откровенно говоря, успели в последний момент. Если б еще чуть-чуть… Но ты спасена! — первым сообщил Светлане бывший муж, как только она очнулась от наркозного забытья.

По мнению Светы, Валентин был «спасителем». И он вновь подтвердил это мнение.

А она подумала: «Так дорожить моим здоровьем, моей жизнью может только обожающий человек. Давно надо было заболеть!»

…Послеоперационное пребывание в больнице Света силилась максимально продлить: они виделись не по воскресеньям, а каждый день! «Так, постепенно он снова привыкнет…»

Но все же нагрянул час, который она оттягивала, — медсестра, как о сюрпризе, ей объявила:

— Завтра мы вас выписываем!..

Вскоре в палату пришел Валентин. По-мальчишески раскинувшись на белом палатном стуле, он, преодолевая усталость, удовлетворенно вздохнул.

— Откровенно говоря, измотался я до предела. От нависавшей угрозы. От неотвязных дум о твоей болезни… — А ей послышалось: «От неотвязных дум о тебе», — и она улыбнулась. — Надо бы отдохнуть. Или, вернее, передохнуть. Рвану дней на десять к морю, к теплу…

— С ней? Туда, где крутилось «чертово колесо»? Он кивнул, так как общался с ней и с окружающим миром лишь «откровенно говоря».

— Ты предал меня.

— Я знаю. Тем, что…

— Нет, не этим, — перебила она.

— А чем же?