Коварь - Тимур Рымжанов

если до утра доживу, солнца свет в последний раз увидеть. А как схоронишь, добро мое прибери, да на доброе дело трать. Ты чужак в земле этой, как и я, и тебе стало быть за мной наследовать. Душу береги, отца не срами, сильным будь. За зелья твои чудесные низкий тебе поклон, в муках страшных не дал пропасть.

Петр сорвал с груди нательный крест, положил его поверх повязки на груди. Губы его совсем побелели, глаза стали бесцветными и влажными, пальцы почти не слушались.

— Как на холм меня снесешь, крест в могилу рядом положи, некрещенным родился — некрещенным помру. Хорос славный пусть судит, да в огнях своих жжет. Грешный я! Грешный.

Он умер к полудню следующего дня. Попросил еще грибной настойки, чтобы боли не чувствовать, да так и не допил.

Выходя из хижины, я еле открыл дверь, так крепко снега намело. Можно было не бояться, что по кровавому следу за ним придут обиженные им на дороге путники с подкреплением. Хоть места здесь глухие, а те, кто лес хорошо знают, быстро явятся. Пользуясь тем, что землю еще не прихватил мороз, я вырыл огромную яму на холме. Прежде мне еще никогда не приходилось хоронить людей. Во всяком случае, все делать самому. Могила получилась глубокая, широкая. Рыл ее не заботясь о том, что уже и вылезти из нее сам могу с трудом. Туго обмотал тело Петра его одеждой, тулупом да ремнями. Уложил на дно ямы. В берестяной короб забил топленого гусиного жира, положил туда крестик, пару медных монет. Его нож закрепил у него на поясе. Не знаю с чего вдруг взял, что так надо сделать, но в тот момент совершенно не сомневался. Крупные камни, те что выворотил вместе с землей из ямы, я спустил на самое дно, обложил ими тело Петра, накрыл досками с настила и засыпал землей. Когда утрамбовывал сырую глину, снег повалил вновь, занося всю мою дневную панихиду.

До полуночи я жег вещи, окровавленные тряпки. Мыл дом от следов крови, от болотной грязи. К утру взялся колоть дрова, чтобы хоть как-то измотать себя и уже к вечеру закрывшись в доме наглухо, лечь спать, не видя снов. Настроение накатило такое, что выть хотелось волком. Я понимал, что такая опасная специальность как налетчик до добра никогда не доводит. Рано или поздно все равно найдется кто-то не робкого десятка и сможет дать отпор. Как же наивен я был, думая, что Петр промышляет пушным зверем в лесах. Беличьи да лисьи шкуры были, не больше, чем умелой маскировкой. Он даже в город, торговать шкуры, шел со мной без боязни, не опасался, что его признают. Стало быть, свидетелей своего лихого промысла он не оставлял. Вот и понятно становится, что за нужда заставила его покинуть теплые края да податься в долгий поход через северные земли, дальше на восток, прочь от родных мест.

В свое время, знал я ребят, что в дикие девяностые сколотили себе неплохое состояние именно таким способом. Случалось, что встречались мы через общих знакомых то в кабаке, то в бане, то просто на улице. Слышал я от них истории, да такие что не каждая криминальная хроника озвучить решится. В сравнении с их «подвигами», одиночка Петр со своим злодейством казался чуть ли не праведником. Бог ему судья! Не стану думать плохо о том, кто приютил меня, обогрел, обучил всем здешним устоям и обычаям, предостерег от глупостей. Единственный, кто принимал меня таким как я есть, кто не бросил в трудную минуту. Человек, которому я был многим обязан. Теперь его нет, и мне предстоит самому решать, что дальше делать, как быть. А спросит кто о моем товарище, так мне в молчанку играть не впервой, включу дурочку, не знаю, не ведаю. Был такой, да куда делся, не имею понятия. Моя хижина, один тут живу, никому ничего не должный. Прописку в этой глуши с меня спрашивать некому.

Судя по всему, дом, который мне достался в наследство, для зимовок предназначен не был, не больше чем простое охотничье укрытие. Забыв про все свои планы я только и делал, что остервенело гнал самогон, заготавливал спирт, да время от времени выбирался в лес, когда за мхом, когда за корой или к речке за рыбой. Тот небольшой схрон, что указал мне Петр, оказался забит всякого рода пожитками, оружием, серебряными и золотыми украшениями, железом, бронзой. Я подстраховался, и чтобы не оставлять следов в лесу к тайнику, просто перенес все содержимое в хижину и спрятал в подпол. Некоторые, особо приметные золотые предметы и украшения я переплавил в слитки, не заботясь об их художественной ценности.

Порой от одиночества хотелось реветь диким зверем, но я не мог переступить в себе какую-то грань, собраться с духом и опять отправиться в город. Припасов собрали достаточно. В деревне, что ютилась в десятке километров от болота, всегда можно купить зерна и мяса, и овощей. По лесу я бродил с сулицей, не той с которой меня встретил Петр в первый день нашего знакомства, а с той что хранилась в тайнике. Этой сулицей, я однажды, в конце декабря, забил кабана. Сулицу сломал, оторвалось крепление. Вышло случайно, но забил я его по неопытности не ближе к дому, а как раз километрах в двух от деревни.

Вот с этой то добычей, я и явился в знакомое селение, где жители меня уже знали.

Еремей, дед, что пару раз сторговал мне ржаное зерно, встретился у колодца.

— Никак хряка забил⁉ — спросил дед, глядя на меня из-под опушки кургузой шапки.

— То его вина, дороги не уступал.

— Оно и видать, что коса на камень, бык на быка в бока рога.

— У тебя семья большая, Еремей, помоги съесть добычу.

— Во двор волочи, я пойду метелку выломаю, след замету. Сдюжим твоего хряка.

В доме у Еремея, мне очень нравилось. Изба казалась очень теплой, уютной, хорошо сделанной. На всю округу дед славился тем, что слыл знатным плотником. Дома рубил, учеников держал. Из самой Рязани, ему в подмастерья, отроков приводили. На вид, старику лет шестьдесят. В доме еще молодая женщина лет двадцати трех, не больше, да трое ребятишек, двое сорванцов, погодков лет пяти, да девчонка лет трех. Ученики Еремея жили в доме священника и только днем приходили к нему.

Вдвоем с дедом мы занесли кабана в хлев, подвесили на деревянной распорке. Больше часа занимались разделкой туши.

— Молодая у