Случай на станции Скалба - Сергей Иванов

Демин замолчал и теперь бы Славке начать, что вот и у меня старик тоже. Но ведь никакого «тоже» у - него не было. Имелись некие случаи из школьной практики «как мы один раз Марьяшу довели» и прочие мелочи которые сейчас никак не подходили. Мелькнуло в башке мол, надо и ему, что-то придумать на манер деминского рассказа. И почувствовал это не придумаешь. Это или было с тобой или нет!

Тогда очнулось самое важное, что было в Славке - его душа его умение сострадать. И Славка стал просить Демина, что давай переезжай ко мне к нам. Квартирища трехкомнатная на три рыла жильцов. А родители мои хотя и вроде твоей матушки только…

И тут испугался, вдруг когда-нибудь его мать с отцом сделают с ним то же, что деминская мать с Деминым. И он сказал, что родители такие же только. Посчастливей поудачливей - вот как надо было докончить, но Славка не нашел этого точного слова.

В Скалбе Градус оказался на следующее утро в половине одиннадцатого. Волнение вовсю раскручивало свою динамо-машину… Ну? Сказал Свинца или нет? Словно кто- то подтолкнул его в спину «Что ж ты сынок?» Так Усач сказал бы! Свинца? Не должен! На тебя настучать - на себя настучать.

Но страшно было - ноги не шли. «А риск сынок? Взял чемодан и беги. И год живешь без звука. Кто не рискует, тот не пьет шампанское!»

Тебе-то хорошо, сказал он невидимому Усачу… Хотел подняться на платформу - оттуда была видна сосна с мопедом и касса «Стоп! Они тебя разыскивать могут. Девка тебя видала, Крыса раскололся. Но где ты? Может вообще отсюда урыл куда подальше! Надо сесть у сосны и ждать бабу - не мельтешить. Баба приходит от одиннадцати до двенадцати!..»

У сосны Градус оглянулся - никого невольно присел за кусты вынул ключ, стал открывать замок. Спокойно же ты спокойно! Кому я тут на фиг нужен? Если, что увижу - уйду!

Он открыл замок бросил его на землю, чтобы никогда больше не поднять нисколько не думая, что мать этим замочком пользовалась лет двадцать наверное.

И вдруг у него за спиной произнесли:

- Извините, это ваш мопед?

Градус глотнул воздуха «А!» Повернулся резко. Подумал: надо на «вы». И не смог, сказал с диким каким-то хрипом, потому, что за сутки почти не сказал никому ни единого слова.

- Ну мой. А твое какое дело?

Он мог вообще не участвовать в этой истории. Ведь он свидетель был просто свидетель. И показания свои выложил. Но, что-то мешало Александру Степановичу Глебову жить спокойно. И он отправился в милицию… Зачем? Ну просто… Может они его снова порасспросят - что-то всплывет.

Однако милиция была холодна озабоченна никто с ним говорить не хотел. Та симпатичная следовательша куда-то уехала. В ее кабинете сидел капитан Камушкин. А у них как известно, отношения не сложились.

Глебов тихо прикрыл дверь. Опустился на стул напротив Любиной: комнаты буду ждать!

Любы он не дождался, но так вышло, что из-за неплотно прикрытой двери к Глебову приполз разговор. Капитан Камушкин давал кому-то данные для ориентировки.

- Да, Гарусов Геннадии Максимович! - резко кричал он. - Девятнадцать. Рост средний., что? Без особых без особых примет говорю! Нос прямой лоб со впадиной, лицо одутловатое, надбровные дуги выражены глаза карие небольшие, глубоко посаженные. Ну, а где я тебе возьму особые? - Наступила пауза. Потом Камушкин опять закричал - Мопед у него примета! Черный лакированный на передней вилке золотые змеи. Я не видел так хозяин сказал. На бачке буквы золотом «эс», точка «вэ» точка Все!

Глебов нисколько не верил, что найдет. Да он как бы и искать не собирался. Все же походил часа два по поселку. Кончай, глупости это все! Вернулся домой и словно забыл обо всем. Но не забыл. Когда на следующее утро жена Виктория строго попросила его взять Таню и сходить за огурцами для засолки, он подумал опять поищу!

Овощной был у станции. И здесь Глебов посадил трехлетнюю свою Таню на плечи журавлиным шагом пошел по шпалам - там было он знал сырое место. А Танька распевала модные детские песни и крепко держалась за отцовские уши как за уздечку. Наконец Глебов увидел дорожку. По ней уже можно было пройти к отделению банка и «Овощам-фруктам».

Вдруг в кустах он увидел мопед! Золотые змейки! (На самом деле Свинцов-то пытался изобразить два языка пламени). И буквы на бачке. Глебов испугался. Таня сидела у него на плечах держась левой рукой ему за лоб, а правой за ухо. Он оглянулся. Куда ж Таню-то деть? А! В банк можно!

Он вбежал в помещение так громогласно, что женщина выдающая деньги невольно посмотрела на лежащий у нее под «прилавком» пистолет.

- Мне ребенка надо у вас оставить! - тихо, чтобы не слышала Таня заговорил Глебов - На несколько минут!

Он больше ничего не сказал. Да он и не мог больше ничего сказать. Но женщина, которая только, что при виде Глебова проверяла на месте ли ее оружие теперь произнесла.

- Ну оставьте.

- Это детский сад? - спросила Таня.

- Да, - ответила кассирша. - Это детский сад для одного ребенка. - Она взяла бланк побольше шариковую ручку и сказала. - Все рисуют и ты рисуй!

Ее напарница улыбнулась и покачала головой, но без осуждения. Это было последнее, что увидел Глебов. Он выбежал на улицу. Вот он, автомат! Нашел две Копейки, стал набирать Любин номер - занято!

У сосны никого не было. И мопед стоял на месте, никелированный руль подсвечивал сквозь уже покрасневшие листья - если только знать, куда смотреть. Он набрал снова. Длинный гудок, еще полгудка!

- Капитан Камушкин слушает!

- Здравствуйте! - сказал Глебов… И уже чувствовал, добра не будет от этого звонка - Любовь Петровну Марьину можно к телефону?

- Любовь Петровна на задании.

И короткие гудки.

Отчаяние и злость охватили Глебова. Двушек больше нет - это он знал твердо Ничего! В банке же есть телефон… Вбежал! Признаться, милая та женщина опять глянула на свои пистолет.

- Господи!, что же вы так врываетесь?

Таня сказала:

- Па-па! - и продолжала рисовать.

У обоих окошек стояли посетители, и Глебов понял это будет слишком долго и слишком неудобно - ждать, просить, звонить. Уж сам не зная зачем, он опять выскочил на улицу, производя, по-видимому, впечатление пьяного или с ума спрыгнувшего.

И увидел около сосны человека.

Ну, вот и все.

И Глебов пошел к этому человеку. К пареньку, вернее. И даже невысокому «Рост средний…» Тот отстегнул цепь, бросил ее и замок, словно это был ненужный хлам.

Вдруг Глебов понял, что не испытывает перед ним страха. И поэтому не сможет, не смог бы ударить его или напугать резким окриком. И если бы даже в руке у него был тот обрезок трубы

- Извините, это ваш мопед?

Стон, похожий на стон от боли, вырвался из этого мальчишки. Он вздрогнул так крупно, словно его схватила судорога. Произнес глухим, как из подземелья, голосом:

- Ну, мой. А твое какое дело?

- Ваша фамилия Гарусов?

Градус попятился и расстегнул «молнию», за которой на боку тяжело лежал револьвер.

Можно так сказать - «бурчало в душе»! Наверное, нельзя. И все же это было бы самым правильным словом, чтобы описать то состояние, в котором сейчас находится Свинцов. Именно вот бурчало, как иной раз бурчит в животе, когда на вокзале где- нибудь слопаешь так называемый пирожок «с котятами».

У отца «начинался конец месяца» (опять же - если так можно выразиться), и он просто физической возможности не имел «проработать» сына. Он приходил несусветно поздно, а уходил несусветно рано. Вагоны, которые ремонтировали его Мастерские, всем нужны были позарез - могучим валом с юга на север по стране катилась уборочная. В тот вечер, когда Люба заходила к Свинцовым, ей, можно сказать, повезло, что она застала Ивана Витальевича! На следующий вечер - когда и следовало бы поговорить, все выяснить - Свинцов-старший явился уже не «сегодня», а «завтра», то есть после двенадцати часов. Выпил сто граммов «боевых», съел холодный ужин. Эмма Леонидовна сидела напротив, кутаясь в халат.

- Ну, что Виталька? - спросил отец, отдуваясь после еды, как после работы - он был крупный мужчина

- Да.. все обошлось!

- Ладно, мам! Пойдем спать - Иван Витальевич обнял жену, и она привычно уткнулась в его грудь, зажав в своем сердце тревогу, как в кулаке.

Утром, когда Виталий вернулся (из леса, как мы знаем, из «банного заключения») - такой весь не в себе, без мопеда, без куртки (опять куртка фигурировала), мать решила поговорить с ним. Но по святому и железному правилу, унаследованному еще от покойной бабки, а та была женщина мудрая, Эмма Леонидовна «накормила мужика» хорошим плотным завтраком и потом уж приступила к делу.

- Сынок, где ты сегодня ночевал?

- Ну, мама! - И Свинцов изобразил голосом человека, который имеет право провести ночь у женщины. - Я же не все должен тебе объяснять!

- К нам из милиции приходили!

- И, что они приходили?

Но мать не обманул его безразличный голос. Как раз испугал, потому, что она видела его пойманные глаза.