Одинокое место - Кристина Сандберг

Сколько времени проходит до того, как я могу одеться и сесть рядом с Матсом возле компьютера? Полчаса, сорок минут? Явно больше запланированного. Она выбивается из графика. Смотрит на монитор, говорит: «Кстати, пришли результаты, брюшная полость и легкие в полном порядке». Так все это время результаты были известны! Почему нельзя было сообщить их сразу? Я ни о чем другом думать не могу! «А еще вы участвуете в исследовании», – произносит она и поворачивается ко мне с подбадривающей улыбкой. Холодный гель прилип к моему лифчику, к свитеру. «Ну, не знаю», – отвечаю я и делюсь своими сомнениями. Она считает, что мне надо обязательно поучаствовать. А если мой организм не даст ответа на лечение, предусмотренное для моей группы, можно будет сменить терапию? «В научных исследованиях нельзя менять что захочется», – раздраженно произносит она. Это не очень хорошо. Только что она говорила, что у меня агрессивная, быстро растущая опухоль. В таком случае, наверное, лучше придерживаться хорошо изученного, стандартного лечения? Бумаги, замысловатые термины, я вообще не понимаю информацию, которая на меня обрушилась. «Перьета», «Доцетаксел», «Герцептин» – действительно, поначалу это просто труднопроизносимые названия. Таргетные препараты. Антитела. Консультации. «Ну и что вы решили? Пора бы дать ответ», – говорит она. А я то ли рассержена, то ли вот-вот заплачу. Матс тоже задает вопросы, обстановка накаляется. Я объясняю, что хочу начать лечение как можно скорее. А если я соглашусь принять участие в исследовании, процесс затянется. Да, отвечает она устало, в «Каролинска» большие очереди, так что, если участвовать в исследовании, лучше обратиться в Южную больницу. «А если я откажусь от участия, вся терапия будет проводиться здесь, в Центре груди, и начнется прямо сейчас?» Она кивает.

Но я запомнила этот прием как конфликт, почти ссору. Мне кажется, доктор плохо объясняет суть исследования. Аргументы неубедительные, она противоречит сама себе. В конце концов я заявляю, что нужно еще подумать. Она дает мне номер телефона, по которому я могу позвонить и узнать подробнее про исследование. Я ее боюсь, не хочу, чтобы она меня лечила. Она не желает мне добра.

* * *

Я чувствую колоссальную усталость, когда пишу все это. Как одно обследование сменяется другим, как мне делают рентген скелета в Южной больнице. Когда я иду с электрички к больнице, в районе Рингвэген встречаю Лотту, у нее пробежка. Мы обнимаемся, обмениваемся парой слов, я взбегаю по лестнице, чтобы не опоздать. Лотта – это хорошая примета. Значит, все будет отлично. Ее невестка здесь лечилась – и вполне успешно.

Новая больница, новая регистратура. Новые стрелочки в коридорах? Немая солидарность с другими пациентками, ожидающими в вестибюлях: «А вы чего ждете? Какого приговора опасаетесь?» У кабинета, где делают рентген, подозрительно тихо. Все пациенты старше меня как минимум лет на двадцать. А некоторые – на тридцать или даже на сорок. Медсестра выкрикивает мое имя, она, кажется, из Анундшё? Анундшё – это ведь в той же долине, что и Молиден? Куда мы с Матсом возили бабушку в ее предпоследнее лето… Она хотела куда-нибудь вырваться, но сил совсем не было. Единственное кафе, которое уже открылось, хотя было самое начало июня, – при краеведческом музее. Помню, булочки были суховаты, их явно разогрели в микроволновке. Мы разговариваем, пока медсестра настраивает оборудование. Я должна лечь на бок, на спину, на другой бок – «не перепутаете?» В середине обследования приходит другая медсестра. Результаты будут у лечащего врача через две недели.

* * *

Итак, номер, который мне дали по поводу исследования. Я набирала его несколько раз, но никто не ответил. Я оставила сообщение. И вот наконец, когда я на больничной парковке после рентгена, мне перезванивает мужчина – ответственное лицо. Правда, отвечает он только за базу данных. «Врач посоветовала позвонить по этому номеру, чтобы больше узнать об исследовании», – говорю я. «Хм, ну мне особо нечего рассказать…» И все-таки мы какое-то время обсуждаем исследование, он отвечает общими фразами, говорит, что я первая, кто позвонил по этому номеру, спрашивает, как выглядит проект; как уже было сказано, он занимается только базой, следит, чтобы работа с личными данными не противоречила закону.

Для меня этот разговор стал решающим. В моей жизни нет места исследованию, организаторы которого не могут ничего объяснить и не понимают, какие телефонные номера раздают. Не могу рисковать жизнью. Мне потребуются все силы для лечения, и я не имею права проявлять слабость перед детьми. Мне хочется заорать, я просто вне себя. Черт тебя побери, доктор Хейди! Черт побери всех, кто позволяет себе обращаться со мной так небрежно! Я никогда бы не позволила себе подобного. Я готовлюсь, стараюсь. Всегда прилагаю максимум усилий.

Поэтому я звоню в Центр груди и спрашиваю, нельзя ли поменять онколога. А то я совсем запуталась с этим исследованием, доброжелательно объясняю я. Секундочку, сейчас медсестра посмотрит, можно ли записаться к доктору Эрике. Да, без проблем.

Сон, я возвращаюсь в Истборн, который заливает дождем. Под этим ливнем мы едем вдоль побережья, мимо старых отелей, мимо пирса. Дворники мечутся по лобовому стеклу. И вдруг в соседней машине я вижу папу и – папа! Он сидит за рулем, такой маленький, сгорбленный, с седыми волосами. Я могу поехать за ним, он в своей машине, мы в нашей, но из-за дождя ничего не видно, к тому же начинает темнеть. Папины дворники тоже работают в полную силу. Я снова кричу, прошу его остановиться, возможно, я даже не в машине, а бегу за его автомобилем в надежде, что он обернется. Вижу, как он исчезает в тоннеле.

Другой ночью мне снится, что я звоню папе. Я набираю номер, он отвечает. Я рада, что он взял трубку, но постепенно до меня доходит, что это в высшей степени странно, ведь он умер. Я начинаю понимать, что на мои вопросы отвечает автоответчик, через который можно общаться с отцом. Я могу попрощаться, а могу продолжить этот необычный разговор, рассказать, что я больна, но прохожу лечение. Могу спросить, как он себя чувствует, каку него дела. Автоответчик звучит правдоподобно, и мне совсем нестрашно, я думаю – так ведь тоже можно общаться. Это непросто, но возможно. Но когда разговор уже подходит к концу, мне в голову вдруг приходит мысль, что в следующий раз, когда я позвоню, так уже не получится. А вдруг вся эта техника с автоответчиком выйдет из строя? Как мой папа, который умер, сможет