Освобожденный Франкенштейн - Брайан Олдисс

Я знал, что что-то было не так Что-то меня разбудило. Но что? Мои чувства сжались обратно. Вновь где-то заливисто прокричал петушок, напомнив мне — как пирожное, которое Пруст обмакивал в чай, — что время — сложная штука, которой под силу превозмочь любой прилив, и однако столь хрупкая, что ее можно мгновенно пересечь, воспользовавшись знакомым звуком или запахом.

Уж не случился ли еще один временной сдвиг?

Что-то было не так! Я уселся, натягивая одеяло на грудь.

Не столько какой-то звук, сколько ощущение, что не хватает целого звукового спектра. И тут я понял! Шел снег!

В июле шел снег!

Вот почему я кутался в одеяло. Было холодно, а ведь когда я ложился спать, от жары в камере было трудно дышать. Из-за холода я и не мог так долго понять, что же собственно не в порядке.

Снег сплошной пеленой падал на тюрьму, на Женеву — и это в середине лета. Я подобрался к окну и выглянул между прутьев решетки наружу.

Видно мне было только стену, башню над ней да крохотный лоскуток неба.

Но видел я и как мельтешат горящие факелы, тусклее зажженных спичек на фоне проломившей небосвод на востоке первой трещины тусклого золота. И еще был снег, серый снег на сером фоне.

Потом донесся далекий-далекий звук сигнальной трубы.

Едва различимый запах дыма — где-то горело дерево. И еще один, более тревожный звук. Звук бегущей воды. Наверное, всегда тревожный для заключенного в крохотном пространстве человека. Не имею ни малейшего представления, долго ли я простоял так, дрожа от холода и не имеющих имени предчувствий. Я вслушивался в доносившийся снаружи шум — шарканье ног, ворчание и ругань в непосредственной близости от меня, более отдаленный грохот подкованных сапог, вторивший выкрикиваемым двусложным командам. И постоянный звук все стремительнее и стремительнее текущей воды. По коридору, в который выходила моя камера, забегали люди.

Паника передается без слов. Я бросился на дверь своей камеры, заколотил в нее, я кричал, чтобы меня выпустили. И тут на тюрьму обрушилась вода.

Она накатила бурным потоком, этакая ударная водяная волна, которую можно было и ощутить, и услышать. Секундное затишье, а затем такой грохот!

Крики, вопли, громовые раскаты наводнения.

В мгновение ока волна, должно быть, захлестнула снаружи тюремный двор.

Она ударила в стену, взметнувшись вверх целыми каскадами струй, часть которых обрушилась через оконце в мою камеру. Подстегнутый этим вторжением, я снова забарабанил в дверь. Тюрьму заполнила оргия звуков, к прочему гвалту добавилось теперь хлопанье дверей.

А худшее было еще впереди. Через мое окошко внутрь ворвалась лишь одна-другая струя. Теперь же вода прибывала — нет, била ключом — из-под двери, и я обнаружил, что она уже поднялась выше щиколотки. Была она ледяной.

Я вскочил на койку, не переставая вопить, чтобы меня выпустили наружу.

Внутрь просачивалось достаточно света, чтобы разглядеть темную, поблескивающую поверхность воды, бурлящую и непрерывно поднимающуюся. Она уже вплотную подступила к моему соломенному тюфяку.

Моя камера размещалась на первом этаже — на самом деле, даже чуть ниже уровня земли, так что мне удавалось порой разглядеть через окно проходящего мимо тюремщика на уровне пояса — связку ключей, ремень или дубинку.

Плеснула очередная волна. Взглянув вверх, я увидел, что вода начала переливаться внутрь через окно и стекать по стене вниз. Тюремный двор, должно быть, был затоплен уже фута на три. С минуты на минуту всем нам, узникам первого этажа, предстояло стать утопленниками: снаружи уровень воды поднялся, чего доброго, уже выше наших голов.

Хор воплей по соседству преумножился. Не один я пришел к этим не слишком-то вдохновляющим выводам.

Шлепая через темное половодье, я снова налег на дверь, и в этот миг в ее огромном замке повернулся ключ и дверь распахнулась.

Кто выпустил меня на свободу — тюремщик или заключенный, — понятия не имею. Но как бы там ни было, в этом жутком месте нашелся по крайней мере один человек, который думал не только о себе, но и о других.

Коридор превратился в страшное преддверие ада, в ничейную территорию между жизнью и смертью, где люди, истошно крича, бились в полутьме, чтобы оттуда выбраться, бултыхаясь в поисках опоры в стремительно мчащейся воде.

Да, за это бились!

Стоило только оступиться — и тебя тут же затоптали бы. Худенького обитателя соседней камеры отшвырнули прочь с дороги двое более крепких мужчин, державшихся вместе. Он не устоял на ногах. На него накатила толпа, перекатилась через — и он исчез под водой.

Оказавшись на этом месте, я на ощупь попытался отыскать его в воде и вытащить на поверхность, но рука моя ничего не смогла нащупать. Как ни хотелось мне спасти его, ничто не в силах было заставить меня по собственной воле с головой окунуться в этот смердящий поток. Потом я обнаружил, что с ним случилось; оказывается, под водой там таились две ведущие вниз ступеньки. Я и сам оступился и чуть было не нырнул головой вперед, лишь по счастливой случайности удержавшись на ногах.

Вода доходила мне уже до груди, а когда навстречу тем, кому с трудом удалось завернуть за угол, устремилась мощная, вздыбившаяся пеной волна, — и того выше. Но второй, более широкий коридор вел отсюда в другое крыло, а чуть подальше нас ожидали уходившие наверх просторные ступеньки и перила, за которые можно было цепляться. Казалось, что карабкаешься вверх по водопаду; а на самом верху, вцепившись в поручень, истошно, на пределе своих голосовых связок кричал надзиратель; он кричал, чтобы мы поторапливались — как будто нас надо было уговаривать.

Что за зрелище открылось во дворе! Что за грязь, что за ужас, что за суматоха! Вода в беспорядке разметала все преграды, и теперь под ее поверхностью крылось немало предметов, на которые лучше было не напарываться. Но здесь было не так глубоко, а течение не таким неистовым, как в теснине здания, и невыразимый страх утонуть начал понемногу отступать.

Ворота тюрьмы оказались распахнуты настежь, а далее каждому предстояло спасаться самостоятельно. Все еще шел снег. Наконец я очутился под сводом тюремных ворот, среди других таких же отдувающихся, насквозь промокших людей. Шлепая по воде, мы выбрались из тюрьмы наружу. Я мельком увидел — ужасающее зрелище — раскинувшееся среди зданий настоящее море, барахтающихся в нем людей и животных и тут же с остальной чернью устремился на поиски местечка повыше.

14

Спустя несколько часов, отдыхая и баюкая свои избитые ноги в неглубокой пещерке на склоне холма, я вроде бы немного пришел в себя.

Хотя нелепо было бы утверждать, что я чувствовал себя счастливым, но прежде всего я ощутил радость, что ускользнул из тюрьмы. Пройдет шок, и тюремные власти, надо думать, устроят охоту, чтобы отловить своих заключенных. Но до тех пор минет не один день, пока все вокруг корчится в судорогах катаклизма, природу которого еще предстоит установить, а с небес все валит и валит густой снег. Позже нужно будет подготовиться к бегству, ибо я не допускал даже мысли, что могу снова попасть за решетку; а пока — пока я нуждался в тепле и пище.