Честный Эйб - Лев Рубинштейн

Джуджо бежал со скоростью лошади, идущей крупно рысью. Но «сморчки» уже в те времена отличались большой хитростью: они вскочили на площадку вагона конки и не отставали от Джуджо ни на метр. При этом они свистели на всю улицу.

Джуджо начинал задыхаться. Он понимал, что раздражённые полисмены теперь не оставят его в покое, если только он не скроется через проходной двор. Но ни одного проходного двора в этом районе не было.

Возле Десятой улицы Джуджо попытался нырнуть за угол. Не тут-то было — «сморчки» бросили конку и побежали за ним. Ещё минута-две, и не миновать бы Джуджо «перевоспитания» в полицейском участке. Но он рванулся в первую попавшуюся дверь, захлопнул её и запер на засов. Затем он побежал вверх по лестнице.

Лестница была крутая. Дверь была только на третьем этаже. На двери было написано золотыми буквами:

ДАГЕРРОТИПНАЯ И ФОТОГРАФИЧЕСКАЯ

ГАЛЕРЕЯ-СТУДИЯ МЭТЬЮ Б. БРЭДИ

(Медаль Лондонской выставки 1851 года)

ПЕРВОКЛАССНЫЕ ИЗОБРАЖЕНИЯ. ПОРАЖАЮЩИЕ НЕОБЫКНОВЕННЫМ СХОДСТВОМ С ОРИГИНАЛАМИ. ПРИ СТУДИИ ИМЕЮТСЯ САЛОН И КОСТЮМЕРНАЯ МАСТЕРСКАЯ. ФОТОГРАФИЧЕСКИЕ ПОРТРЕТЫ ЛЮБОЙ ВЕЛИЧИНЫ, ВКЛЮЧАЯ ПОДЛИННЫЕ РАЗМЕРЫ ОРИГИНАЛА.

Цены доступные для любых кругов общества

— Для любых кругов общества, — сказал Джуджо. — Это значит и для меня.

И он храбро дёрнул за шнурок звонка.

Колокольчик прозвенел серебряной трелью. Дверь открылась.

— Прошу вас, сэр, — вежливо сказал чей-то высокий, приятный голос.

Джуджо перешагнул через порог. Перед ним стоял небольшой, сутулый человечек в толстых синих очках, с очень аккуратно подстриженной бородкой.

— Прошу прощения, сэр, — любезно сказал этот человечек. — Насколько я понимаю, вы желаете запечатлеть свой образ навеки?

— Нет, совсем не желаю, — отвечал Джуджо.

— Вы посыльный?

— Нет.

— Что же вам угодно?

— Мне угодно скрыться от полиции, — ответил Джуджо.

Человечек поправил очки.

— Может быть, вам неизвестно, юноша, — сказал он, — что в этой студии были сделаны фотоизображения президента Авраама Линкольна и его высочества Альберта-Эдуа́рда, принца Гэльского?

— Ну и что же такого, сэр? — возразил Джуджо. — Этим господам, наверно, здорово удалось околпачить «синих сморчков». Я виноват только в том, что бросал сапожные щётки в защитников рабства. За мной гонятся.

— О, — сказал человечек в очках, — я вижу, что вы честный республиканец! Это очень хорошо, потому что в решительный час, когда судьба свободной Америки поставлена на карту, колебаться было бы позором. Я голосовал за Линкольна, мой друг! А вы?

— Я, разумеется, ещё не голосовал, — отвечал Джуджо, — но я никому не позволю прикоснуться к нему и пальцем! Воу-воу!

— Я очень плохо вижу, сэр, — с прискорбием сказал человечек, — но из ваших слов я понял, что вам нет ещё двадцати двух лет. Прошу проследовать в мою галерею, и вы увидите царство чудес! За мной, юноша!

И в самом деле это было царство чудес!

В огромном помещении «салона» ковры из розового бархата покрывали целиком весь пол. Обои были тоже розовые с золотом. С лепного потолка свисала громадная стеклянная люстра, усеянная звёздочками газовых рожков. Мебель была из розового дерева. В полированных ручках кресел отражался свет, падавший из стеклянного окна на потолке. По всей комнате были расставлены мраморные столы. На столах стояли вазы с цветами.

— Прошу вас, юноша, обратить внимание на этот портрет, — сказал хозяин. — Этот исторический снимок сделан моей камерой в прошлом году.

Перед Джуджо стоял как живой человек невероятно высокого роста, гладко выбритый, костлявый, с ясным взглядом глубоко запавших глаз. Лицо у него было спокойное и торжественное. На нём был помятый длинный сюртук. Руки его были похожи на лопаты — левая опиралась на книгу, правая была опущена вниз.

Большущий рот этого человека сложился в лёгкую усмешку, немного ироническую, но добродушную. Казалось, он говорит встречному: «Не беспокойся, я не спешу и не отступаю, я делаю своё дело».

— Вы, вероятно, заметили, мой юный друг, — сказал хозяин, — что наш президент не отличается красотой. Любой художник приукрасил бы такую знаменитую личность. Но великое искусство фотографии не знает лести. Камера Брэ́ди рисует людей такими, какие они есть на самом деле, будь это бывший лесоруб или будущий король Англии.

— Так это вы и есть знаменитый Брэди? — спросил Джуджо.

— Да, юноша, без ложной скромности скажу вам — это я, Мэтью Брэди, историк с фотокамерой. И если вам посчастливилось встретиться со мной у порога моей галереи, так это потому, что мой швейцар и посыльный Фил Ко́ннели сегодня уволен за злоупотребление спиртными напитками.

— Сильно накачался, понимаю, сэр, — откликнулся Джуджо. — А кто этот лысый субъект с бакенбардами, вон там, возле окна?

Брэди погладил бородку и откашлялся.

— Через сто лет немногие поверят, — сказал он торжественно, — что этот дагерротип[8] снят в точности с Джона Кви́нси Адамса, который был президентом Соединённых Штатов с тысяча восемьсот двадцать пятого по тысяча восемьсот двадцать восьмой год. А вот великий Гариба́льди, освободитель Италии. Сделано в мастерской Брэди в тысяча восемьсот пятидесятом году. Смотрите внимательно, юный друг! Перед вами незабвенные черты писателя Эдгара По… Вот писатель Ва́шингтон Ирвинг… Отважный борец за свободу Джон Браун… Видели ли вы где-нибудь такую коллекцию — не картин, о нет! — почти живых людей, нарисованных солнечным лучом на азотистом серебре?

— Нет, — сказал Джуджо, — в моей жизни мне не случалось видеть что-либо подобное. Вы лихой парень, мистер Брэди!

— Да, мой друг, — воодушевлённо сказал знаменитый фотограф, — здесь, в этой студии, вы могли бы заметить, насколько Линкольн отличается от других президентов: он прост и ясен и всеми своими успехами обязан только самому себе.

— Мистер Брэди, — сказал Джуджо, глядя на своего собеседника, словно это был главный чародей заколдованного царства, — я слышал, что ваш швейцар и посыльный мистер Коннели выставлен за пьянку…

— Да, — вздохнул Брэди, — вдобавок он не имел ни малейшего отношения к искусству. За восемь лет он так и не усвоил метода съёмки на «мокрую пластинку».

— Я уже много лет мечтаю усвоить этот самый метод, — сказал Джуджо.

Брэди внимательно посмотрел на него через синие стёкла.

— Возможно, что я ошибаюсь, молодой человек, — сказал он, — но мне кажется, что вам нет ещё и восемнадцати лет.

— Мне пятнадцать лет, — сказал Джуджо, — и я знаю Нью-Йорк не хуже, чем любой почтальон или кондуктор конки. Я согласен служить у вас за небольшое вознаграждение. И если полиция…

— Это не существенно, — отвечал Брэди. — Полиция не переступает порога моей галереи. Она боится встретить здесь президента или какого-нибудь короля.

— Итак, я могу считать себя служащим «Национальной галереи Брэди»? — спросил Джуджо.

— Гм… — сказал Брэди. — Как вы выразились? «Национальная галерея»? Это недурно! Как это мне не пришло в голову?

Джуджо подошёл к окну. По улице валила толпа людей в военных кепи, с флажками и плакатами: «Линкольн и Свобода! «Раскрой глаза!», «Вперёд, на Юг!», «Запомним форт Самтер!». Барабаны били тревогу.

— Я боюсь только, что война повредит галерее, — сказ Брэди. — В такое время люди вряд ли вспомнят о фотографии…

— Мистер Брэди, — произнёс Джуджо, словно осенённый высокой мыслью, — разве ваша камера может работать только в тёмной комнате?

— Невежда, — отвечал Брэди, — «фотография» значит гречески «светопись». Где нет света, там нет изображения. Чем больше света, тем короче выдержка.

— Отлично! — воскликнул Джуджо. — Тогда мы возьмём камеру и пойдём с ними. Воу-воу!

— Куда — с ними? — спросил Брэди.

— На войну!

Брэди снимал гражданскую войну.

Это был один из первых фотографов, выехавших на передовые линии с огромным аппаратом на тяжёлой треноге. Фургон-лаборатория Брэди в течение четырёх лет войны Севера и Юга исколесил тысячи километров.

Фургон был чёрного цвета. На крыше торчала вентиляционная труба. Два здоровенных коня тащили это странное сооружение, похожее на погребальные дроги. Солдаты прозвали это фургон «Что за чёрт?». В конце войны на позициях северян работало уже несколько «что за чёртов».

Брэди не гнался за красивыми кадрами. Он снимал солдат в окопах, генералов на совещаниях в рощах, офицеров возле огромных орудий, обложенных мешками с песком. Он снимал тела павших в историческом сражении при Ге́ттисберге; артиллерийские батареи в действии; броненосные монито́ры, глубоко сидящие в воде; моряков русской эскадры в Нью-Йорке; освобождённых негров с ружьями в руках; дом на переправе Булл-Ран, возле которого раздались первые выстрелы войны; дом в селении Аппоматтокс, в котором была подписана капитуляция Юга; президента Линкольна, ясный взгляд которого потускнел за четыре года руководства тяжкой борьбой за свободу.