Честный Эйб - Лев Рубинштейн

Тэд и раньше знал, что его папа человек необыкновенный. Но во время этих дебатов про папу Линкольна стали писать, что он «один из самых выдающихся лидеров свободных людей Америки». Писали это газеты республиканской партии. В газетах же демократической партии писали, что этот Линкольн из Иллинойса не больше чем пустоголовый провинциальный адвокат, что он не получил никакого образования и вообще похож на обезьяну.

Очень неприятно, когда про вашего папу пишут, что он похож на обезьяну. Тэд и Вилли решили вызвать оскорбителей на Дуэль. Они написали такое письмо: «Эй вы, демократы! Сами вы обезьяны, а вовсе не наш папа! Мы ещё мальчики и ничего не понимаем в политике. Но всё равно мы заявляем, что честные негры гораздо лучше, чем белые лгуны. И вообще, хватит вам нарушать конституцию. Мы возьмём наши ружья (не беда, что они игрушечные) и охотничью собаку и пойдём в воскресенье в Мельничный Лес, и вы тоже туда приходите с ружьями и собаками, и будет настоящая дуэль. Стрелять можно из-за кустов, и с деревьев, и при свете, и в темноте, пока не кончатся все патроны. С почтением Вилли и Тэд, Мстители из Иллинойса».

Вилли сказал, что это письмо надо показать папе. Папа надел на нос очки, прочитал письмо и сказал спокойно:

— В двенадцати строчках сорок четыре ошибки. Это никуда не годится. А откуда вы взяли эту глупую подпись?

— Из «Приключений Ки́та Карсона, вольного стрелка с Дальнего Запада»! — торжественно сказал Вилли. — Мы заплатили за книжечку десять центов, которые мама дала нам на орехи.

— Немедленно бросьте эту книжечку в печку, — сказал папа, и, как выяснилось впоследствии, он был прав.

Вообще папа всегда прав. Мама — другое дело: она время от времени ошибается. Но вместо того чтоб признать свои ошибки, она кричит и бросается посудой.

Папа никогда не выходит из себя и ничем не бросается.

Когда решался вопрос о том, кого выбрать в сенаторы, Сти́вена Дугласа или Авраама Линкольна, папа ездил вместе с Дугласом по разным городам штата, и они спорили при всём народе. И все друзья папы говорили, что он был удивительно спокоен и никогда не повышал голоса.

Были случаи, когда дебаты происходили в сырую, промозглую погоду под открытым небом. На скамейках сидели фермеры из разных местечек, закутанные в шарфы, и все курили трубки.

Дуглас всегда одет по моде, и голос у него как у оперного певца, даром что он маленького роста. Папа, наоборот, очень длинный, брюки у него не доходят до ботинок, а рукава до кистей, и голос у него высокий. И тем не менее папа говорил так убедительно, что фермеры кричали: «Слушайте! Слушайте!»

Папа говорил против рабства — что не может устоять дом, разделённый надвое, и что страна не может быть наполовину свободной, наполовину рабовладельческой.

А маленький Дуглас доказывал, что северянам нечего лезть в дела южан. Они вправе у себя на Юге заводить любые порядки.

— Смысл выступлений мистера Дугласа всегда один и тот же, — так сказал папа, — «ты работай, а я буду есть, ты трудись, а я воспользуюсь плодами твоего труда…» Я прошу вас об одном: если негр вам не нравится, оставьте его в покое. Он вправе есть заработанный им хлеб.

— Какое мне дело до рабства? — закричал кто-то из людей Дугласа.

Папа нисколько не смутился.

— Этот джентльмен, — сказал он, — по-видимому, убеждён в том, что если ударить его плетью, то ему будет больно. А если ударить плетью другого, то другому больно не будет.

И всё-таки в сенаторы выбрали не папу, а Дугласа. Мама это очень переживала, а папа не очень.

— Никто не понимает, что мы абсолютно правы, — кипятилась мама, — и мы достойны лучшего в жизни, может быть, даже президентского кресла!

— Успокойся, Мэри, — говорил папа. — Я не раз утверждал и продолжаю утверждать, что демократы обманывают народ. Можно обманывать кое-кого всегда; можно обманывать всех изредка; но невозможно обманывать всех всегда!

Поэтому папа Линкольн нисколько не удивился, а мама очень обрадовалась, когда в дом Линкольнов, в парадную гостиную, что на первом этаже влево от лестницы, явилась делегация и официально поздравила Авраама Линкольна с победой на республиканском партийном съезде в Чикаго. Теперь его кандидатура в президенты была выставлена по всей стране.

И тут началось! С утра до ночи гремели оркестры, взрывались хлопушки, люди шли пешком и ехали верхом с плакатами: «Раскрой глаза!», «За Линкольна и Свободу!», «Вперёд, честный Эйб!» А вечером такие же процессии шли с военными барабанами и с бумажными фонарями, на которых был нарисован широко раскрытый глаз и написано: «Человек из народа, Америка ждёт тебя!»

Папа Линкольн по пять раз в день выходил на балкон и обращался с речами к избирателям. Он пожимал в день по тысяче рук и к вечеру, сидя в кресле, тряс правой кистью и говорил: «Знаешь, Мэри, это труднее, чем заготовка брёвен…»

Дом Линкольнов был похож на железнодорожную станцию. Дверь никогда не запиралась. Старый негр Джонсон, который служил у Линкольнов много лет, завёл себе на всякий случай Дубинку. «Знаете, миссис, — говорил он маме, — как бы к нам не пожаловали демократы. Нынче и в сенате дерутся палками, а ведь у нас нет никакой защиты…»

Случалось вам, идя по улице, слышать за спиной шёпот: «Смотри, вот сыновья кандидата в президенты»? А Вилли и Тэд слышали это каждый день. Некоторые ребята нарочно здоровались с ними за руку по три раза подряд. Другие нарочно избегали их и говорили так, чтоб все кругом слышали:. «Ну и что ж такого? Может быть, их папу и вовсе не выберут. Он уже раз провалился на выборах. Вообще эти Линкольны только и делают, что задирают носы!»

Но Вилли и Тэд выступали под охраной Джонсона, как будто их это вовсе не касалось. Мама сказала, что нечего обращать внимание на клевету и обывательские дрязги. На этот раз она была права.

Выборы были 6 ноября. С утра папа ушёл в правительственное здание штата. Вокруг дома Линкольнов всё опустело, словно перед грозой. Мама сидела у себя в кресле и нюхала флакончик от головной боли. Вилли и Тэд стояли у окна и смотрели, как ветер шевелит афишу с надписью: «Голосуй за республиканский список, и твоя совесть будет спокойна!» К обеду пришла мамина портниха, мулатка Элйзабет.

— Боже мой! — говорила мама. — Вообрази, Эли́забет, в будущем году мы, может быть, будем в Вашингтоне! Белый дом, парады, приёмы! Хотела бы я увидеть подруг, которые смеялись надо мной, когда я вышла замуж за безобразного, долговязого Эйба! А мои родичи на Юге, которые оплакивали мою судьбу: «Она взбесилась, она живёт в комнате над харчевней, за четыре доллара в неделю, вместе с этим неуклюжим дикарём из Иллинойса»! Что бы они сказали теперь? Теперь, когда…

— Мамочка, папу ещё не выбрали, — перебил её Вилли.

— Если его не выберут, — свирепо сказала мама, — я… я заболею!

Тэд мечтал о другом: о козе.

Говорить об этом ему не хотелось. Он уже пробовал заводить в доме кроликов, щенка, щеглов, кошку и рыбок. Всё это кончалось неприятностями. Кошка съела рыбок и щегла, а потом упала с крыши и сломала лапу. Кролики разбежались, а щенка украли. Насчёт козы Тэд не обмолвился ни словом, потому что это вызвало бы у мамы нервный приступ. Но в душе он твёрдо решил, что в Вашингтоне у него будет коза. И она будет жить в саду, в маленьком домике, и Тэд будет каждое утро ходить к ней в гости.

Пришёл Джонсон и принёс записку от папы. Папа извещал, что он будет обедать в городе, и просил не беспокоиться.

— Что бы это могло значить, Элизабет? — спросила мама. — Неужели что-нибудь не так?

— Я думаю, всё в порядке, — твёрдо отвечала Элизабет. — Результаты выборов будут только ночью.

Вечером мальчиков не уложили спать в девять часов, как обычно. Они играли в индейцев до одиннадцати, и никто не обращал на них внимания.

В одиннадцать мама послала Джонсона с запиской к папе. Джонсон вернулся через полчаса и сообщил, что масса Линкольн сидит на телеграфе и что в южных штатах обещают убить папу, если он будет избран.

Джонсон был бледен. «Я знаю южан, — сказал он мальчикам. — Они убили Джона Брауна. Для них убить простого человека всё равно что чихнуть».

И он шёпотом рассказал Вилли и Тэду, как в прошлом году Браун с горсточкой смельчаков захватил арсенал на станции Га́рперс-Фе́рри. У старика Брауна было восемнадцать человек — все молодые. Они укрепились в пожарном сарае и двое суток отстреливались от войск. Почти все были ранены или убиты. Все сыновья Брауна погибли. Сам он был тяжело ранен. Его притащили в суд на носилках. Судья спросил: «Зачем вы это сделали?» И старик Браун ответил: «Я хотел освободить рабов…»

Джонсон был очень сдержанный человек, но, когда он говорил о Брауне, у него в голосе появлялось что-то вроде восторженного рыдания.

— Он сказал: «Я боролся за бедных, и это было справедливо». И его повели на виселицу. И перед смертью он написал: «Я теперь твёрдо знаю, что преступления этой греховной страны могут быть искуплены только кровью». И когда его вели казнить, чёрные женщины протягивали ему детей и он благословлял маленьких негров.