Игра в Тарот - Алексей Грушевский

— Допустим, но как это повлияет на мои действия по пользованию ключом?

— Чтобы добиться успеха, вы должны объединить все эти потоки иллюзий. Один вы не создадите парад уродов. Именно этот урок вам дал предыдущий сон. Это должен быть именно парад. Там должны быть все. Все близкие вам потоки сознаний должны слиться в единое действо, и тогда их энергия объединиться и мы, быть может, сможем побороться с энергией взрыва в кластере вашей судьбы.

— А как я узнаю и соберу их всех?

— На это вам недвусмысленно укажет сон. Все подсказки будут в вашем сне, надо только уметь их понять. Итак, вперёд!

Толик увидел глаза Алхимика. И тот час его сознание стало слабеть. Он погрузился в сладкую, спокойную дрёму. Было хорошо, очень хорошо. Он вдруг понял, как он чудовищно устал, как его измучили все эти кошмары, и как сладостны эти минуты лишённой пугающих образов простой дрёмы.

Неожиданно раздался резкий металлический звук. Толик знал, что это бьют по рельсу рядом с плацем. Подъём. Надо вставать.

— Сволочи! Каждый день побудка раньше и раньше! Теперь даже заснуть толком не успел, а уже будят. Что же будет дальше? Совсем без сна жить? — думал он, быстро одеваясь с ватные порты и телогрейку.

Медлить было нельзя. За опоздание на построение от Пал Палыча можно было получить порку. А за систематическое опоздание, могли и разжаловать из старшего бригадира в простые бригадиры. Чего Толику совсем не хотелось.

Толик выскочил из своей отдельной каморки (старшему бригадиру полагалось) и тут же столкнулся с Пал Палычем.

— Разжалую, сволочь! Должен за час до побудки вставать! Где бригадиры? Срочно их на ноги ставь, гадёныш! — заревел Пал Палыч, и несколько раз хлестнул Толика нагайкой.

Пал Палыч был главным по режиму в трудовой коммуне имени Великого Похода товарища Мао, и в его обязанности входило следить, чтобы все члены коммуны чётко выполняли правила и предписания. А обязанностью Толика, как старшего бригадира, например, было будить бригадиров, и следить, чтобы они будили членов трудовых бригад.

Толик ворвался в комнату бригадиров и стал их неистово хлестать плёткой. Особенно досталось Алику Кохеру. Этот гад к приходу Толика даже не слез с полатей!

— Просрали демократию сволочи! Просрали! Так теперь работать надо, работать! Поднимай трудовой народ! Живо… — неистовствовал Толик.

— Пощади, рыжий. Мы же одна команда! Вспомни былое — плакали избиваемые им бригадиры: Алик Кохер, Борька Подлецов, Серёга Кирпиченко, и другие.

Наконец растрёпанные бригадиры, застёгиваясь и оправляясь на ходу, выбежали из бригадирского корпуса и направились к баракам. Через некоторое время бараки взвыли, и от туда гроздьями посыпались рядовые члены трудовых бригад. Толик с удовлетворение наблюдал побудку, стоя на первой ступени ступенчатой пирамиды. На ступень выше стоял сам Пал Палыч. Ещё ступенью выше стоял товарищ Льнь Мя Бяу — товарищ воспитатель трудового коллектива трудовой коммуны имени Великого Похода товарища Мао.

Наконец трудовой лагерь был полностью построен. Стройными рядами стояли не выспавшиеся члены трудовых бригад. От каждых десяти рабочих, впереди стоял с бамбуковой палкой кандидат в бригадиры. От каждых десяти кандидатов в бригадиры стоял бригадир с резиновой палкой. От всех бригадиров стоял старший бригадир — Толик, с кожаной плёткой, над всеми ими стоял Пал Палыч, с настоящей нагайкой. Над Пал Палычем возвышался товарищ воспитатель Линь Мя Бяу.

Наступило несколько минут полный тишины. Лишь из соседнего женского трудового лагеря доносились визги и дикие крики.

— Нет, не могут бабы, никак порядок навести — отметил Толик.

Товарищ воспитатель Линь Мя Бяу дождался когда женские визги наконец закончились. Убедился, что больше ничто не будет мешать воспитанникам выслушать его нравоучение, и в полной тишине стал говорить

— Трудовой народ обеспечил всем необходимым ваш коллектив, чтобы вы могли вести зажиточную жизнь. Трудовой народ построил вам тёплые комфортабельные жилища, дал вам рабочие инструменты, снабдил вас первосортным рисовой рассадой, выделил богатые влагой болота, но ваш трудовой лагерь никак не может выполнить план. Вы не только не производите достаточно риса чтобы окупить затраты трудового народа на ваше содержание, но и не можете произвести риса достаточно чтобы прокормить самих себя. То есть вы вообще не можете вырастить рис. Таким образом, трудовой народ вынужден тратить на вас свой рис, который он выращивает своим нелёгким трудом. Сколько можно, чтобы трудовой народ отнимал от себя рис и дарил его вам, не желающим работать тунеядцам? Разве это правильно? Нет, это не правильно? Кто не работает, тот не ест!

— Да работаем мы, работаем! Пашем как папы карлы! Как же этому китаёзе объяснить, что не будет рис в якутских болотах расти! Ну не будет! — простонал про себя Толик.

— Поэтому трудовой народ решил, что больше он не будет вам давать рис. Теперь ваш трудовой лагерь переходит на хозрасчёт, сколько сможете вырастить риса столько и съедите. А чтобы у вас был стимул хорошо работать, то трудовой народ сделал вам подарок.

Товарищ воспитатель Линь Мя Бяо махнул рукой и на плац выкатили несколько клеток.

— В этих клетках теперь будут сидеть не желающие трудиться члены вашей коммуны. Теперь сознательные коммунары смогут не только словом и личным примером побуждать их к труду, но и наказанием. Терпение честных тружеников кончилось. Они устали добрым словом увещевать не желающих работать вредителей. Самых отъявленных тунеядцев вы будите заключать в эти узкие клетки. Если они не хотят работать, то пусть отдыхают в полной неподвижности в клетках. Хи-хи-хи. Каждый день будет заполняться одна клетка. И сидеть плохие работники будут до тех пор, пока в вашей трудовой коммуне не останутся только хорошие работники. Вот когда ваша коммуна добьётся успехов на трудовом фронте, будите их выпускать по одному и приобщать к радости труда.

На некоторое время товарищ воспитатель Линь Мя Бяо замолчал, видимо давая коммунарам осмыслить сказанное. Потом обратился к Пал Палычу:

— Кто тут самый нерадивый работник, товарищ старший по режиму?

Пал Палыч больно ткнул Толика в спину острой ручкой нагайки:

— А ну, рыжий, кто у нас тут хуже всех?

Толик увидел, как в напряжение на него впились сотни глаз. Но он уже знал ответ.

— Егор Гавнодар, в клетку! — скомандовал он.

Через несколько мгновений Егорка оказался в клетке. Клетка была маленькая. Наверное, её делали в расчёте на низкорослых и худых жителей поднебесной. Было совершенно не понятно, как китаёзам удалось впихнуть в неё такую тушу! Сложенная, казалось, в несколько раз, гавнодаровская плоть пёрла из неё, пучилась, трещала как перекаченный воздушный шарик, грозя лопнуть и всё залить склизким жиром. Лицо Егорки оказалось впечатанным в прутья пола. Было видно, как снизу из клетки выпирали, почти касаясь земли, лоснящимися пузырями его жирные щёки. Казалось, ещё чуть-чуть и они взорвутся от напряжения, брызнув потоками жира. Егор хрипел, даже уже не чмокая от такого потрясения:

— Анатолий, Анатолий Борисович за что? Мы же всегда вмести были! Друзья! Соратники! За что?

Но Толик уже слышал только то, что говорит грозный товарищ воспитатель.

— И ещё с этого дня, сон отменяется. Настоящие коммунары не спят, пока не выполнят план. Работать, работать и ещё раз работать, как завещал великий Мао.

Заиграл интернационал, и коммунары потянулись на болота. Возделывать рис.

По началу Толик усилено хлестал бригадиров, требуя от них добросовестно выполнять работу.

— Просрали демократию, гады! Получай, получай, получай! Проворовались сволочи! А ну не отлынивать! А не то мигом в клетку попадёшь, к егорке за компанию — злобствовал он первые двенадцать часов.

Потом он начал уставать. Сил стегать нерадивых работников уже не было. Толик, шатаясь от усталости и едва не падая, бродил по пояс в холодной воде и шипел:

— Сволочи, сволочи, гады демократические! Что, думаете, пронесёт? Как бы не так! Я товарищу воспитателю пожалуюсь. Клетка вам обеспечена! Чего-чего, а клеток на всех хватит. Все вы там будите! Ха-хы-кхы-кхы-кхы — и он не то зловеще хохотал, не то простужено кашлял.

Коммунары вздрагивали от его зловещего хрипа и начинали судорожно кое-как шевелиться, изображая работу.

Однако к концу первых суток ни на его простуженный хрип, ни на его воспалённый бешенный взгляд уже никто не реагировал. Собственно уже никто и не работал. Те, кто были послабей, безвольно валялись в гнилостных лужах, спазматически подрагивая окоченелыми конечностями и пуская пузыри, сильные телом и духом медленно ползали, натужено кряхтя, пытаясь найти кочку посуше.

Ни о какой полезной работе уже не могло быть и речи. Производственные планы оказались перед угрозой неминуемого срыва.