Игра в Тарот - Алексей Грушевский

— Называйте это, как хотите, но мне нужно избавиться от кошмаров. Мне надоело страдать и умирать.

— Не говорите так. Не умирает только тот, кто не живёт.

Толик уже начал терять терпение от этих софизмов. В нём начала вскипать волна гнева.

— Похоже, наша дискуссия начала принимать совершенно неконструктивный оборот. Я вам говорю о простых и конкретных вещах, а вы мне отвечаете не относящимися к сути вопросов софизмами. Послушайте, мне нужен результат, конкретный результат. Вы можете его мне дать? Если нет, то прошу вас сказать об этом прямо. Я тогда буду искать другие возможности.

— Другие возможности чего? Изменить судьбу? Попробуйте. Вы, кажется, уже уходили от меня с твёрдым намерением никогда больше не возвращаться. Всё очень сложно. Как для вас, так и для меня. Поймите, я могу вам помочь, только если будут до конца выполнены определённые действия. Нам надо вместе и последовательно выполнять их. Шаг за шагом. Только тогда есть надежда на успех. А вы, всё время пытаетесь, перепрыгнуть через, сами не понимая что, и сигануть, сами не зная куда.

— Какие действия? Сколько меня ещё должны мучит кошмары?

— Ну, вот, например, надо сделать эту куклу и заключить в неё вашего Сукуба. Инкуб у нас уже есть — Алхимик кивнул на колбу с невероятно разросшимся глистом, — осталось материализовать Сукуба. Сколько ещё вам осталось? Поймите, обычно сначала материализуется Сукуб, а лишь затем, когда я уже знаю клиента, всесторонне его изучил, уверен в нём, приходит время Инкуба. У вас же всё получилось наоборот. Могут быть осложнения. Но что-то мне подсказывает, что мы справимся.

— Что вам даст Сукуб?

— Имея Инкуба и Сукуба, я смогу управлять вашими снами.

— Ну, так давайте это закончим, наконец. Что нужно чтобы этот Сукуб материализовался?

— Закончим, закончим, обязательно закончим — как-то не добро улыбнулся Алхимик.

— Но для этого вам нужно снова погрузиться в сны. Если всё пойдёт удачно, то скоро наступит последний ваш кошмар. Он будет долгим. И я вам должен дать ключ, который позволит вам замкнуть этот сон. Иными словами вы должны будете в нём сделать определённую работу, которая позволит вам переломить тенденцию ваших неблагоприятных сновидений.

— Как скоро это случится и что это за ключ?

— Как скоро не знаю. Это произойдёт не раньше, чем будет готов Сукуб. Нужно иметь готовую куклу, чтобы принять в неё его.

— Ну, так что мешает вам её уже сделать?

— Сукуб должен изготавливаться во время сна. Я должен делать его, находясь с вами в медиативном контакте, иначе он не оживёт.

Толик вздрогнул и с ужасом и отвращением посмотрел на куски деревяшек лежащие перед Алхимиком.

— Что это за ключ?

— Иллюзия. Вы должны будите внутри сна создать иллюзию.

— Я не понял.

— Для этого я должен ещё раз напомнить основные принципы нашего учения. Всё иллюзорно в этом мире. То, что мы воспринимаем лишь поток иллюзий. Поток снов. Но иллюзии рождаемые взрывом входят в нас через боль и смерть. Лишь боль и смерть способны изменить судьбу, и дать новые образы, новые сны, обновить поток иллюзий, привнести в него новое. Каждое такое обновление — сжигающий всё безжалостный взрыв, непредсказуемо меняющий мир. И, как я понял, вы всячески стремитесь избежать боли и смерти, зримо преследующих вас в ваших снах. Это так?

— Да — прохрипел Толик.

— Тогда что может быть им противопоставлено? Этим безжалостным и деспотическим образам заставляющих корчится всех нас от боли и умирать, умирать, умирать? Тому, что настолько глубоко входит в нас, сжигая всё наше существо, что мы не сомневаемся в их реальности. Что?

— Что? — эхом послышалось в ответ.

— Что позволяет забыть, пусть хотя бы на миг, о деспотизме реальности? Что может дать нам забвение? Что? Только дурман лицедейства. Балаган. Мы должны создавать свои химеры, свои иллюзии, свой воображаемый мир. Мы должны играть свои пьесы, предлагать свои образы. Весёлые и смешные, простые и понятные, несовершенные и жалостливые, заставляющие забыть о боли и смерти. Карнавал, иллюзорный мир карнавала, шутовство — вот что остаётся нам. Как только после очередного взрыва поток сознания более или менее стабилизируется, мы всегда проникаем в него старым бродячим цирком. Наш храм въезжает в разорённую, и пустую после очередного обновления страну потрёпанным скрипучим балаганом, и, достав старые костюмы, надев истрёпанные маски, сдув пыль с марионеток, мы начинаем новое представление старой пьесы. И снова усталая толпа жадно ловит каждое наше слово, и снова нафталиновые уроды в фаворе, и незамысловатая игра деревянных кукол поглощает всё внимание публики.

Люди слабы. Они всегда предпочтут героической смерти весёлую комедию. Взрыв безжалостен, он гонит сознание вперёд и вперёд, всё выше и выше, навстречу холоду и пустоте неизвестного, туда, где только слепящие льды. Он стегает болью, он сжигает мукой утрат, он пробуждает трагедией, он требует невозможного, он требует совершенства. Он безжалостен к человеку. Он не выносить слабости и успокоения. Он заставляет отвергнуть и преодолеть себя. Во имя недостижимого, того чего нет, во имя невиданного, того чего нет, и никогда не будет. Совершенства, которого можно искать бесконечно.

Мы добры. Мы подбираем всё то, что отвергает он. Человеческие пороки и слабости. Мы навеваем сладкие сны. В нашем балагане играют незамысловатые и весёлые пьесы, и пляшут смешные уроды, и всё крутится вокруг человеческого греха и порока.

Взрыв требует красоты. Он требует невозможного. Для человека невыносима красота. Она безжалостна и недостижима. Она иллюзорна. Она обман. Она убийственна. Он соблазняет ей слабых, как миражём, как отблеском неведомой зарницы, падающей на несчастного, и побуждающей на штурм и подвиг. Безнадёжный штурм. Бессмысленный подвиг. Штурм, обречённый на провал. Подвиг, награда за который всегда смерть, и новая мука нового сна.

Нет ничего мучительней, чем красота. Она не нужна. Инстинкт живого — уничтожить красоту, опошлить, развратить, втоптать в грязь надругаться. Нет способа для этого лучше, чем балаган, а действо — парад уродов. Смешных, родных, таких простых и очаровательных, больных и слабых, порочных уродов. В которых сконцентрированы в гротескной форме все несовершенства и язвы человеков. И которых возлюбят, за то, что они такие. За то, что они ниже. Неизмеримо ниже. За то, что они, не стыдясь, выставляют на показ свою изуродованную сущность, и тем утверждают публику в мысли о её превосходстве. Каждому сладостно видеть урода, который ниже и страшнее чем он сам. За это можно возлюбить их, и вознести на пьедестал. И тогда они станут властителями дум, а значит и властителями мира.

— И что тогда?

— Когда парад уродов заполнит собой всё потоки сознания, мы остановим взрыв. И начнём сжимать всё в подвластную нам точку.

— Как можно изменить реальность, играя комедию? Как? Ведь, от того, что мы будем кривляться, реальность за порогом театра не измениться!

— Вы говорите реальность, вы хоть понимаете, о чём идёт речь?

— Вы сами говорили о реальности. О том, что мы должны преодолеть реальность. О том, что реальность приходит к нам с болью…

— Если всё иллюзия, то, что же тогда реальность? — прервал его Алхимик и гипнотически посмотрел ему в глаза. — Если всё сны, то, что же тогда не сон?

Толик растеряно пожал плечами.

— Будьте внимательны. То, что вы сейчас услышите это очень важно. Если всё только сны, и эти сны порождает взрыв, то единственной первопричиной и, значит, реальностью является источник этих бесчисленных миражей — взрыв. Только он единственная реальность. Он первопричина всех наших бед и страданий. А всё остальное его грёзы. И, следовательно, нас просто не устраивают те фантазии, те сны, которые он навязывает нам. И отсюда следует второй вывод, если мы хотим преодолеть его, то мы должны создать свои миражи, навеять свои сны, свои иллюзии. И нет лучше инструмента для этого, чем балаган. Другого пути нет. Мы просто должны отвергнуть его сценарий, и играть свой. Уйти из его потока грёз, можно только создав свой мир иллюзий. Ведь если не будет созданных нами миражей, то нам некуда будет деться, уйдя из под его деспотической власти. Чтобы освободиться, надо сначала создать то, куда можно бежать. Пока не будет новой химеры, мы будем в полной власти его жестоких фантазий.

— Но как можно победить то, что является единственным реальным в этом Мире? Как? Как можно сражаться с таким противником?

— Он источник и единственная реальность только пока мы воспринимаем его сны. Пока мы рабы его образов, пока мы вынуждены смотреть его извращённые и жестокие фантазии мы в его власти. У нас нет иного пути, как самим стать источником наших, не исходящих от него, снов и иллюзий. Именно для этого нам нужен театр, именно поэтому наш символ — кочующий цирк, весёлый балаган полный смешных уродов.