Красное на красном - Вера Викторовна Камша

Ричард мечтал его убить, но это было невозможно. Смерть чиновника при исполнении для опальной семьи стала бы началом новых бедствий. Что ж, крыса заплатит и за собственную наглость, и за выходки королевского прихвостня.

Юноша лихорадочно огляделся, прикидывая, чем бы запустить в незваную гостью, но в комнате не нашлось ничего подходящего. Жаль, он не догадался прихватить злополучный осколок, его можно было бы сунуть в норку. Дик внимательно осмотрел угол, где заметил похожего на хурия грызуна, – со стенами и полом все было в порядке, видимо, крыса прогрызла доски под кроватью. Юноша попробовал сдвинуть убогое ложе – оно оказалось привинчено. До норы не добраться, но, если проявить терпение и сноровку, тварь свое получит. Завтра же надо принести из парка палку. Серая дрянь пришла один раз, придет и другой, тогда и потолкуем!

Ричард Окделл частенько загадывал на что-то маленькое, связывая его с большим. Сейчас он решил во что бы то ни стало покончить с крысой. Если это ему удастся, то… то Талиг снова станет Талигойей!

4

Ночь прошла спокойно, если не считать скребущихся в окно веток, стука дождя и каких-то скрипов и шорохов, но к подобному Ричард привык еще в Надоре. Юноша долго лежал с открытыми глазами, вслушиваясь в голос дома, который не любит, когда по нему бродят ночами. Сон не шел, и герцог Окделл считал кошек, обдумывал охоту на крысу, перебирал в памяти разговор с эром Августом, представлял, как капитан Арамона спотыкается на лестнице и ломает если не шею, то нос. С этой мыслью Дик и уснул, и ему ничего не снилось.

Утром в дверь громко и равнодушно постучали, и юноша не сразу сообразил, где находится. Потом вспомнил все – присягу, ссутулившуюся спину Эйвона, старое зеркало в купальне… Порез за ночь затянулся, осталась лишь тоненькая красная нить. Если б так кончались все неприятности!

Стук раздался снова. Дикон наспех ополоснул лицо ледяной водой, оделся и выскочил в коридор, чуть не налетев на двоих здоровенных белобрысых парней, похожих друг на друга, как горошины из одного стручка.

– Я делаю извинение, – расплылся в улыбке один из верзил.

– Та-та, мы телаем извиняться, – подхватил другой.

– Ричард Окделл, – представился Дикон, протягивая руку, и осекся, вспомнив, что не должен называться полным именем.

– Катершва́нц. – Первый с готовностью ответил на рукопожатие; пожалуй, он мог выразить дружеские чувства и с меньшей силой. – Мы есть брат-близнец Катершванц из Катерха́ус. Я есть Норберт, он есть Йоганн, но мы не должны называть свой домовой имена.

– Я забыл, – признался Ричард. Близнецы – несомненно, те самые «дикари», о которых говорил эр Август, казались очень славными.

– Нам нужно делать вид, что мы незнакомы.

– Та-та, – подтвердил Йоганн, – мы есть незнакомый, софсем незнакомый. – Он снова улыбнулся и огрел Дика по спине так, что юноша едва устоял на ногах.

Норберт что-то быстро произнес на непонятном грубом языке, напомнив о заполнивших Надор королевских солдатах, среди которых первое время было много бергеров[56].

– Я есть извиняюсь. – Йоганн развел руками и вздохнул. – Мы, барон Катершванц, есть очень сильные, мы забываем, что не все есть такие.

Норберт сказал что-то еще.

– Я теперь буду делать вид, что плохо понимать талиг. Тогда я не говорю то, что надо молчать. Говорить будет Норберт. Он похожий на нашу бабушка Гретхен, она есть хитрая, как старая кошка. Та-та… А я не есть хитрый. – Йоганн расплылся в улыбке.

– Тихо есть, – вмешался похожий на бабушку Гретхен Норберт. – Молчать, сюда есть идущие.

Обладал ли бергер кошачьей хитростью, было не ясно, но слух у него оказался воистину звериным. Появившийся слуга увидел троих молодых дворян, застывших на пороге своих комнат и настороженно рассматривающих друг друга.

– Доброе утро, господа, – тихий тонкий голосок по-прежнему напоминал писк, – прошу вас спуститься в трапезную, где вас представят друг другу. Следуйте за мной.

Как «мышь» разбирался во всех этих переходах, для Дика осталось загадкой. Они прошли не меньше полудюжины внутренних лестниц, то спускаясь, то поднимаясь, и наконец очутились в мрачном сводчатом зале, способном вместить несколько сотен человек. В углу сиротливо жался одинокий стол. Сам по себе он был велик, даже громаден, но в пустом помещении казался чуть ли не скамеечкой для ног. Дикон и братцы Катершванцы, с которыми он еще «не был знаком», чинно заняли отведенные им места, украдкой разглядывая тех, кто явился раньше.

Напротив Дика вертелся на стуле смуглый черноглазый юноша. Ричард еще не видел кэналлийцев, но был готов поклясться, что непоседа – южанин. Рядом разглядывал свои ногти молодой человек с длинным безупречным лицом, скорее всего – наследник Приддов; на него опасливо косился прыщавый курносый парень с острым кадыком. Рассмотреть остальных Дикон не успел, так как появился Арамона.

Надо отдать справедливость господину капитану, свой выход он обставил с блеском. Окованные бронзой двери с грохотом распахнулись, в столовый покой ворвался сквозняк, у темных створок встали солдаты, древки алебард стукнули об пол, и унары узрели свое начальство, за которым следовал вчерашний олларианец.

В полный рост Арамона напоминал вставшего на задние ноги борова, но глядел орлом. Накрахмаленный воротник бравого вояки был столь широк, что увенчанная шляпой с перьями пучеглазая голова казалась лежащей на блюде, белый колет с королевским гербом украшала толстенная золотая цепь, а ренгравы[57] не уступали размером хорошим тыквам. На фоне этого великолепия священник казался полуденной тенью, отбрасываемой вздумавшей прогуляться бочкой.

– Роскошь, – прошептал кто-то из унаров, и Дикон едва удержался от того, чтобы оглянуться.

Арамона торжественно прошествовал через гулкий зал, занял место во главе стола и бухнул:

– Унары, встать!

Дик вскочил вместе со всеми, ожидая продолжения, и оно не замедлило последовать.

– Вы думаете, что я ваш капитан? – вопросил Арамона. – Ха! Эти полгода для вас я бог и король. Мое слово – закон. Запомните это! Вы не герцоги, не графы и не бароны. Вы унары! Мои унары! Даже Франциск Великий не переступал границы поместья Лаик. Здесь – мое королевство, здесь я казню и милую. Слушайте меня, и вы станете дворянами, пригодными для службы его величеству. Тех, кто будет слишком много о себе полагать, отправлю по домам! С позором!

Сейчас унары по очереди, начиная с того, рядом с которым я стою, выйдут на середину трапезной и громко и отчетливо назовут свое имя. Затем отец Герман прочтет молитву о здравии их величеств, и все отправятся в фехтовальный зал. Завтрак подождет, я хочу посмотреть, что за кони мне достались в этот