Любовь надо заслужить - Дарья Биньярди

Я чувствую, что услышу сейчас какой–то важный рассказ, что волны воспоминаний уже уносят ее далеко…

— Меня зовут Лия. Моего брата звали Джордано. Альма, твоя мама, была яркой личностью, много читала. Очень нравилась Давиду, моему сыну, только она и знать о нем не желала. Он был для нее слишком бестолковым, — говорит с едва заметной улыбкой.

— Судья? Бестолковым?

— Ну да, вроде того. Он занимался фехтованием, выступал знаменосцем на Палио — вот его увлечения. А твоя мама была интеллектуалкой, — теперь она улыбается открыто.

— Да уж, и осталась.

— Он увлекался политикой, был среди бунтарей. Однажды рассказал мне, что, когда захватили лицей, Альма выступила с речью против консерватизма ИКП[17], да так, что стены в классе дрожали.

— Представляю!

Альма терпеть не может систему. В университете она так и не сделала карьеру, осталась в должности доцента, несмотря на все свои научные публикации. Отец в ее возрасте был уже профессором, но он, в отличие от мамы, конформист.

Я так и вижу, как она, семнадцатилетняя, произносит пламенную речь перед большим собранием и обвиняет всех в косности и лени. Не думаю, что она сильно ошибалась, просто ее манера высказываться отпугивает людей, в итоге она сама же оказалась замкнутой в тесном мирке своего факультета.

Лия совершенно спокойна, и я решаю действовать открыто:

— Не могли бы вы сказать, что за ошибки сделал мой дедушка? Я пытаюсь понять, что случилось с Майо… то есть с Марко. Мне нужна любая информация.

— Я знаю, что его звали Майо. Они жили напротив. Когда Давид был маленьким, они играли вместе с Альмой и Майо… Нельзя! — бросает она Мине, которая снова начала лаять. Затем продолжает, понизив голос: — Джакомо сделал выбор, который, на мой взгляд, ни к чему хорошему не мог привести: он крестился, чтобы жениться на Франческе.

Сказав это, она встает, идет к буфету, достает оттуда пакет с кормом, насыпает в миску собаке. Кажется, Лия смущена. И я тоже.

Мой дедушка — еврей, перешедший в христианство? Почему же мама ничего не рассказывала? Она не могла не знать об этом, хоть это и случилось задолго до ее рождения. Кажется, как–то она говорила, что ее родители были не слишком религиозны, не атеисты, конечно, как она и Франко, но почти. Ничего не понимаю…

— Это серьезная ошибка, перейти в христианство, да? Вы тоже еврейка? Простите мое невежество, я ничего не понимаю в религии, родители меня даже не крестили…

— Я — еврейка, да. Но не слишком соблюдаю обряды. Разве что Пасха, когда приезжает сын, потому что одной… Послушай, Антония, может быть, ничего страшного нет в том, чтобы перейти в христианство, чтобы обвенчаться в церкви с женщиной, которую любишь, если для нее это так важно, а ты — не слишком ревностный иудей, но если с тобой случилось то, что случилось с Джакомо… тогда да, это серьезная ошибка.

— А что с ним случилось?

Она качает головой, и лисичка вместе с ней.

— Не могу поверить, что ты ничего не знаешь. Это же были твои прабабушка и прадедушка.

— Расскажите мне, пожалуйста!

Мина молчит, будто чувствует напряжение, которое вдруг заполнило все пространство. Лия Кантони вздыхает и встает, как для исполнения важного обряда. Смотрит прямо на меня и медленно начинает:

— Родители твоего дедушки были среди тех феррарцев, которых арестовали в сорок четвертом, отправили в Фоссоли, а потом рассортировали по нацистским концлагерям. Твой прадед, Амос, погиб в Маутхаузене, а твоя прабабка Анна вместе с дочерью Ракеле — в Равенсбрюке. Джакомо было девятнадцать, он в тот момент находился за городом, в усадьбе на По, поэтому его не нашли. Он спасся. Конечно, это не его вина, напротив. Но если вся твоя семья уничтожена, память о ней нужно чтить. Нельзя забывать, нельзя иначе. Мне жаль, что пришлось рассказать тебе об этом.

Лия берет со стола поднос с пустыми стаканами и ставит в мойку. Потом садится в свое кресло, подальше от меня.

В кухне повисло молчание. Я рассматриваю белые и красные плитки на полу, тонкие лодыжки Лии, ее домашние туфли из голубой кожи. Этот дом, Лия, ее манера говорить, все ее поведение полны достоинства. Поднимаю глаза, смотрю на ее руки, скрещенные на груди, на темные пятна, на узловатые пальцы с прекрасными старинными кольцами. Она могла бы быть моей бабушкой. Но моя бабушка умерла в пятьдесят лет. Прабабушка и прадедушка погибли в концлагере, а я ничего про это не знала. Мне нужно поговорить с Альмой, немедленно. Они все умерли. Дедушка, прадедушка, бабушка, прабабушка, мой единственный дядя. И была еще Ракеле, сестра дедушки, о которой я никогда не слышала.

Я хочу увидеть Лео, хочу уйти, сейчас же. Я не была готова к такому.

Лия Кантони тоже уставилась в пол, на мои ноги.

Альма

Карлотта живет в Болонье со своим парнем, ей двадцать три, и она уже беременна. Срок у нее пять месяцев — чуть меньше, чем у Антонии. Это одна из моих любимых студенток, умная, но безалаберная, веселая. Она пришла ко мне на консультацию по дипломной работе о Боккаччо.

— Я тоже родила дочь очень рано, — сказала я. Но почему–то не добавила, что и моя дочь беременна.

Карлотта уже год в академическом отпуске, чем она только не занимается, в том числе поет в какой–то группе. Она пригласила меня на свадьбу в своей характерной манере — сбивчивой, со множеством лишних подробностей: «Приходите обязательно. Торжественная часть будет в Римини, в администрации города, в полдень, потом мы поедем на море, закусим на берегу, у моего папочки, даже если будет дождь. Ризотто, рыба на гриле, сорбет с водкой. И никакого торта! Потом — музыка и танцы».

— Хорошо. А когда? — спросила я, предполагая, что свадьба будет летом.

— В это воскресенье.

Я не стала спрашивать, почему она решила пригласить меня только сейчас и почему так спешно выходит замуж. Сказала только, что приду. Мне нужно чем–то занять себя в воскресенье, меня ни на минуту не оставляют мысли об Антонии, как она там, в Ферраре. День проходит в работе, а вечером накатывает беспокойство. Я не звоню ей, не хочу тревожить, не хочу, чтобы она поняла мое состояние. А еще я боюсь, что выйду из себя, что скажу лишнее.

Зачем Антония поехала в Феррару? Решив рассказать ей про Майо, я менее всего ожидала такой реакции. Не представляю ее на феррарских безмолвных улицах, в тумане. С кем она там встречается? Я спрашиваю себя, что может рассказать ей Микела обо мне и о том, как я исчезла из ее жизни. Интересно, удалось ли Лео поехать туда? Может, отправить ей сообщение? Я бы хотела ей чем–то помочь, но чем?