Дочь Лебедя - Джоанна Бак

— Возможно, и приведу.

Я знала, что никогда не сделаю этого, потому что предполагалось, что мои родители были нормальной парой и жили в Нейли, и их фамилия была Редфорд, а меня звали Элиза. Так случалось, что когда я была с ними, возвращаясь, я обычно находила записку у дверей: «Где ты?» и часто к ней прилагалась плитка шоколада «Тоблерон». Я не смела его есть, потому что он служил доказательством того, что он скучал обо мне. И хотя это значило, что он хотел меня видеть, это также означало, что я в это время отсутствовала.

В течение двух месяцев сохранялся идеальный баланс.

Когда пришла весна, с ней поменялся и баланс. Комнату уже больше не грел радиатор, и не несло холодом от окна. Оно стало источником тепла. Но мне казалось, что меня обдувает невыносимый сквозняк. Все изменило направление. Меняли место свет и темнота, и я начала нервничать. Необходимо было восстановить баланс. Я пошла и купила вторую синюю свечу, как та, что была у Розы. Я зажгла ее, чтобы Феликс продолжал приходить ко мне.

Я теперь редко встречалась с Сильви, иногда ненадолго во время ленча. Я не звонила ей по вечерам, чтобы не занимать телефон. Однажды она позвонила, когда у меня был Феликс.

— Я не одна, — сказала я.

— Значит, к тебе пришел твой друг. Когда ты меня с ним познакомишь? — спросила Сильви.

— Нет, — был мой ответ. Мне совсем не понравилась эта идея.

— Почему? Ты же знаешь моего друга.

— Это совершенно разные вещи. Мы поговорим об этом завтра.

— Ты противная, мне придется серьезно побеседовать с тобой.

— До свидания, — сказала я и повесила трубку.

Феликс слушал наш разговор.

— Ты плохо разговаривала с этим человеком, — заметил он.

— Не важно, — сказала я. Я надеялась, что он понял, как я могу быть холодна, и какой жестокой.

Потом он не приходил целых пять ночей подряд.

Я зажгла свечу на пятую ночь, и через полчаса прозвучал звонок в дверь. Но я почувствовала, что что-то ушло. Чувство было не таким, как раньше.

Я начала заучивать его черты, когда он был со мной. Изгиб его шеи, где она переходила в плечи, впадинки под ключицами, великолепная грудная клетка. И рот, верхняя губа едва изогнута и немного провисает по краям, и прелестная форма полной нижней губы. При тусклом свете занимающейся зари, когда комната была в полутьме, я тихо лежала и смотрела на его рот и восхищалась его симметрией.

Я повесила картину Морфея над постелью.

— О, — сказал он с улыбкой. — Ты считаешь, что это я?

Я кивнула. «Может, мне не стоило говорить ему об этом», — подумала я.

— Элиза, — сказал он, — я же не статуя. Я начала бояться, что наши отношения уже не те.

Порой кажется, что вещи не могут причинить вреда, потому что они неодушевленны. Я знала, что могу избавиться от того, что мне не нравилось, притворившись, что этого нет на самом деле. Когда мне нужно было идти в фотолабораторию, место моих прежних многочисленных прегрешений, я не обращала внимания на девушку в приемной, она знала слишком много. Я игнорировала фотографов, они подмигивали мне, и быстро проходила мимо запертых дверей. Я так хорошо их знала! Феликс сделал из меня порядочную девушку, и даже те, кто не знал его, могли почувствовать во мне обострившееся чувство собственного достоинства.

Мне так хотелось сказать Феликсу свое настоящее имя, привести его в магазин и представить отцу и Мишелю. Но я боялась сильной похоти отца и его грубого покровительства. Ничто не могло остановить его, когда он начинал глубоко и медленно дышать, уставившись глазами на новую жертву, или же он мог отвести в сторону Феликса и поинтересоваться, каковы его намерения, сколько у него денег, и снова повторить, что когда-нибудь я стану очень богатой женщиной.

Мне самой так хотелось быть с Феликсом естественной, стать настоящей Флоренс! Он никогда не предлагал мне съездить к нему домой, я так и не знала, где он живет, и не знала номер его телефона. Как-то он попытался сказать его мне, но я заявила:

— Для меня лучше, чтобы все оставалось по-старому. — Пустая бравада.

В город приехал Эрги, и отец пригласил меня пообедать с ними дома. Встретив меня у дверей, он сказал:

— Никогда не упоминай при нем, что ты все знаешь.

— Парочка на крышке гроба? — спросила я. У отца всегда чувствовалась некоторая театральность в разговоре.

— Он об этом ничего не знает. — Отец крепко сжал мои плечи. — Это секрет. Ты должна мне поклясться, что ничего не скажешь. Мне вообще ничего не следовало говорить тебе.

— Что ты хочешь, чтобы я тебе пообещала?

— Молчать по поводу украшения на гробе, — ответил он. — Вот и все.

Я погладила грудь Куроса в холле:

— Он сегодня так сияет, — сказала я.

Отец повернул меня и показал на яркую лампу над холлом:

— Я приказал, чтобы это сделали на прошлой неделе. Так гораздо лучше, не правда ли?

Сегодня вечером казалось, что Курос собрался участвовать в соревновании. Его руки начали двигаться. Косички на груди и розовая похотливая улыбка были такими яркими при сильном свете. А темно-синий проход за ним стал еще темнее.

— Теперь запомни, никаких коней из Салоников, — заметил отец, легко потрепав меня по плечу.

Когда мне было восемь лет, он купил скульптуру лошади в Салониках, и она появилась у нас в квартире. Ее, конечно, не называли конем из Салоников — просто это была передняя часть лошади из белого мрамора — голова, грива и ноги, сзади был гладкий срез мрамора. Эта скульптура была как бы срезана, что было характерно для многих его приобретений. Затем спустя год скульптура отбыла в Америку. Вскоре после этого приехал куратор из Греции, и, пока он, сидел и выпивал вместе с отцом и Мишелем, он показал им каталог. Отец открыл его на странице, где было цветное фото лошади, и громким голосом прочел: «Салонинский конь, третий век до Рождества Христова».

— Этот конь должен остаться в Афинах, — сказал куратор.

— Мне бы так хотелось посмотреть на него, — продолжал отец.

— Но, — заметила я, заглядывая через плечо, — он выглядит совершенно так же, как и…

Прежде чем я смогла закончить фразу, отец прервал меня.

— Как твой пони. Я понимаю. Он очень похож на твоего Шестипенсовика, не так ли? Хорошая лошадка!

Он повернулся к куратору и добавил, что я просто с ума схожу от лошадей, что это совершенно естественно для моего возраста, но стоит много денег. Он щипал мою руку, не так сильно, чтобы мне стало больно, но чтобы я наконец поняла и заткнулась. Я больше не проронила ни слова.

Хорошо, что сегодня он предупредил меня заранее. Я спокойно сидела на диване, но была вся скована, как будто лишнее движение могло привести меня к предательству. Мне казалось, что так должны вести себя люди в суде или церкви. Эрги прибыл через несколько минут. На нем была желтая рубашка с открытым воротом и огромные часы на руке. Он сказал мне, что они прекрасно работают на большой глубине под водой.