Regime change - J. Deneen

Аристотель признавал, что существует сильное утверждение в пользу демократии - правления многих. Аристотель признавал, что существуют определенные искусства и дисциплины, которые явно требуют специальных знаний, среди них медицина, инженерия и пилотирование. Действительно, только те, кто овладел этими дисциплинами, должны сами выбирать, кто имеет право заниматься ими - эксперты должны и готовить экспертов, и выдавать им дипломы. Хотя эти утверждения самоочевидны и продолжают практиковаться сегодня - до сих пор широко распространено мнение, что только обладатели докторской степени могут присваивать ее кандидатам, которых они считают квалифицированными, - Аристотель предложил ключевое дополнение. "Есть некоторые [искусства], в которых создатель не может быть единственным или лучшим судьей, но в которых те, кто не владеет этим искусством, также имеют некоторое представление о его произведениях. Например, создатель дома не единственный, кто обладает некоторым знанием о нем, но тот, кто им пользуется, судит [о нем] лучше, чем он". Аристотель отличает ряд "пользователей" от "экспертов" – «пилот лучше плотника разбирается в рулях, а обедающий, а не повар, лучше разбирается в банкетах».

Аристотель заметил, что те, кто пользуется тем, что делают или разрабатывают эксперты, или на кого влияют экспертные решения, зачастую лучше разбираются в преимуществах и недостатках этих решений, планов или продуктов, чем сами эксперты. Мудрость толпы возникает в основном не потому, что они могут претендовать на обладание специализированными знаниями экспертов, а потому, что они обладают преимуществами "здравого смысла" и опыта - повседневного взаимодействия с объектами или практикой мира, которых так часто не хватает в теоретических оценках экспертов. Любая семья, владеющая домом какое-то время, быстро распознает недостатки того, кто планировал дом, будь то расположение выключателей и розеток, размеры комнат или даже вся планировка. Во многих случаях неспециалисты лучше понимают последствия таких планов, чем знающие специалисты. Само выражение "здравый смысл" отражает суть этой дистиллированной мудрости: "смысл" или вид понимания, который является обычным и общим. Против утверждений о правиле экспертов выступает мудрость, вытекающая из опыта обычных людей в повседневной жизни.

Таким образом, Платон и Аристотель в своих самых ранних формах сформулировали некоторые основополагающие различия между двумя относительными подходами к политическому знанию, которые, в свою очередь, указывают на три основные области, в которых претензии на политическое почтение к "здравому смыслу" обретают свою силу:

Во-первых, "здравый смысл" опирается на обширный резервуар традиционных знаний, коллективную память обычных людей, основанную на уроках, извлеченных из повседневной жизни. Как первоначально сформулировали ранние консерваторы, такие как Эдмунд Берк, традиционное общество кажется невежественным в глазах "экспертов", но на самом деле оно состоит из глубокого колодца опыта и мудрости здравого смысла.

Во-вторых, такое знание противостоит узости специализации, вместо этого устанавливая связи между различными явлениями мира, которые более приближены к мудрости и благоразумию, необходимым для справедливого политического правления. "Здравый смысл" является более всеобъемлющим, чем узость экспертного знания, и, следовательно, более уместным и освещающим как форма политического знания.

Наконец, социальные и политические условия, которые благоприятствуют роли "здравого смысла", отличаются и даже противоположны условиям и целям, которые благоприятствуют роли экспертизы. Если опыт особенно ценится в обществах, которые стремятся к прогрессу, изменениям, трансформации и "росту", то роль "здравого смысла" особенно ценится и необходима в обществах стабильных, в которых преобладает преемственность между поколениями. В таких обществах старшие поколения передают мудрость опыта молодым, тогда как в прогрессивных обществах любые знания пожилых людей быстро вытесняются, и они становятся неактуальными. Таким образом, эти соответствующие формы социального и политического понимания не являются "нейтральными", скорее, они обе вносят свой вклад, и их относительные статусы вытекают из самой природы социального и политического порядка.

Традиционные знания

В ранний современный период именно Эдмунд Берк выступил против родоначальников современного прогрессивизма, отстаивая бесценную сокровищницу знаний, опыта и мудрости в виде институционализированного здравого смысла. Консерватизм Берка был основан на доверии к мудрости простых людей, накопленной с течением времени в практике, институтах и традициях, которые обрели благосклонность благодаря опыту времени и места. Он превозносил "предрассудки" как непреднамеренное собрание в основном непроверенных верований в проверенное и истинное, что ставило его в явный контраст с более поздними аргументами Джона Стюарта Милля, который рассматривал обычаи как форму деспотизма прошлого над настоящим и потенциальными будущими инновациями. В отличие от него, Берк высоко оценил "угрюмое сопротивление инновациям" своих соотечественников:

Вместо того, чтобы отбросить все наши старые предрассудки, мы лелеем их в очень значительной степени, и, к еще большему стыду своему, мы лелеем их потому, что это предрассудки; и чем дольше они сохраняются и чем в целом они преобладают, тем больше мы их лелеем. Мы боимся поставить людей жить и торговать каждый на своем личном запасе разума, потому что подозреваем, что этот запас у каждого человека невелик, и что индивидуумам лучше воспользоваться общим банком и капиталом наций и веков.

Общий банк" нации представлял собой общую сумму практического и опытного капитала народа за определенное время. Это было хранилище ценностей, которое все чаще подвергалось поношению и выбрасывалось новаторами.

В отличие от прогрессистов всех мастей, Берк рассматривал усилия по внедрению инноваций и преобразованию общества не как благо и пользу для простого рабочего человека, а как бремя и наказание, которое слишком часто несут люди, во имя которых эти изменения осуществляются. Те, кого вдохновляет «дух инноваций", проявляют "эгоистичный нрав и ограниченные взгляды». Недовольные тем, что досталось по наследству, в надежде на неиспытанное и совершенное будущее, они проявляют нетерпение и неосмотрительность в намеренном разрушении основных приличий, которые делают жизнь обычных людей стабильной, предсказуемой и пригодной для жизни. Прибегая к языку "прав народа", такие новаторы вместо этого чаще всего оказываются бенефициарами своего разрушительного курса, «почти всегда софистически запутавшись в своей власти». Берк с подозрением относился к революционерам и реформаторам, утверждавшим, что преобразование общества осуществляется во имя "народа". Такие новаторы «презирают опыт как мудрость неграмотных людей». Прислушиваясь к их заявлениям, он часто слышал презрение к устоявшимся обычаям простых людей. Такие «демократизаторы... когда они не начеку, относятся к более скромной части общества с величайшим презрением, в то же время претендуя на то, чтобы сделать их хранителями всей власти».

Здоровая государственная власть опирается на фундамент широко распространенных моральных добродетелей, развитых через неформальные социальные институты, такие как семья, община и церковь, а также формальное правовое установление хорошо построенного правительства, которое возводит "достаточное ограничение их страстей". Истинные "права" граждан не сводятся к индивидуальным правам, но в первую очередь должны заключаться в праве быть хорошо управляемыми, праве, которое опирается на способность поколения развивать добродетели. Таким