Алеша, Алексей… - Леонид Гартунг

— Вы их виноватыми считали?

— Пошто так? Некоторые и невиновные попали, но их все одно не отпускали. До установления личности… А одна так рожать вздумала, должно с перепугу. Ей бы еще ходить и ходить. Мертвенькую родила, девочку.

— Вы их били?

— Мы — нет. Зачем же? Они уже до этого побитые были…

Аграфена Ивановна задумалась, что-то припоминая.

— Да, бить умели. Еще как умели-то… Так нутро отобьют, что не умрешь и жить не будешь. Я одну из тех потом встретила в Громовской бане. Когда осматривала, помню, девушка справная была, белая, в своем теле. А тут глянула — боже ты милостивый! — шкелет и шкелет… Шайку воды налила, а поднять не может. Я с ней поздоровкалась. Она взглянула на меня глазами такими, вроде бы не в своем уме, и мимо прошла. Будто не узнала…

— И не жалко вам их было?

— Как не жалко? Очень жалко даже. Всю ночь мы глаз не смыкали. Через них сама вся как есть в крови перемазалась. Потом цельный день ничего есть не могла, тошнота давила.

— А потом что?

— Это уже меня не касалось… Мое дело шить. Я сызмальства с иглой да наперстком. На самою генерал-губернаторшу шила и на ее дочерей. И сама любила пододеться. Выйду на Миллионную, что твоя картинка. Любо-дорого посмотреть. И за людьми примечала. Я и сейчас по улице иду — у меня один интерес: кто во что и как одет, а главное, как оно сшито. Иногда повстречаю женщину в красивом платье, заверну и за ней следом иду, в мыслях уже раскраиваю и соображаю… Это я сейчас со старьем вожусь, а раньше я помногу зарабатывала…

— Когда это было? Женщин обыскивали?

В это время пришел Захар Захарыч и сразу вмешался в разговор:

— О чем речь? Социалисток похватали? А я вам точно скажу — было это в октябре 1905 года. Тогда же правление Томской дороги подожгли. В нем тоже социалисты были. Которые погорели, которых так кончили. Те, которые горели, шибко кричали. Некоторые видят, деваться некуда, из окон кидались, с третьего этажа. Этим уже немного добавить надо было.

— Не буробь, что ни попади, а то Алеша подумает, что и ты в этих делах участвовал.

— А мне пошто участвовать? Я смотреть ходил. У меня дружок был. Костик Сацердотов, отец у него торговлю мясом держал, тот участвовал. Гирька у него была на сыромятном ремне, так он ею действовал. И так ловко у него получалось. А потом кто-то его самого застрелил из револьвера. А я не участвовал. Зачем мне? Тогда жизнь человеческая гроша ломаного не стоила. Я больше в сторонке…

До этих разговоров я испытывал к Аграфене Ивановне и Захару Захаровичу некоторую жалость. «Убогие старички. Обломки прошлого», — думал я. Теперь же они не внушали мне ничего, кроме отвращения. Закончив работу, не хотелось идти домой, словно в одной комнате со мной обитали грязные, злые животные. Я предложил тете Маше:

— Давай уйдем отсюда.

Она посмотрела на меня с недоумением:

— Куда?

— Все равно куда. Но только не оставаться здесь.

Я рассказал ей о том, что слышал. Тетя вздохнула.

— А мне до них… И к тому же сейчас зима — куда пойдешь без топлива? Дождемся весны и уйдем.

Тетя Маша согласилась со мной, но я понимал, что соглашаясь, она лишь уступает мне — она действительно не замечала стариков, ее интересы все больше сосредоточивались на больнице, на больных детях и на том, чтобы помочь мне. Все остальное потеряло для нее смысл. И в сущности она была права. Без топлива ни к кому не сунешься. Та зима сорок первого года выдалась особенно безжалостной. К декабрю мы сожгли все, что могло гореть: залежи старой обуви и галош в чуланах, заборы, заднюю стенку дворовой уборной, деревянные ограждения возле молодых деревьев. Анжеро-судженский уголь, который доставала Лита, в нашей печке не горел, а медленно тлел. Ему требовалась более сильная тяга. Возвращаясь с работы, я каждый раз тащил мешок с обрезками досок и щепками.

15

Я хорошо помню, как это случилось. В декабрьские дни торжественный голос диктора возвестил о наступлении под Москвой. Затаив дыхание, мы слушали сводку Совинформбюро. Никогда до этого я не слышал по радио ничего, что доставляло бы такую глубокую радость.

«В течение 20 декабря наши войска вели бои с противником на всех фронтах. На ряде участков Западного, Калининского, Юго-Западного и Ленинградского фронтов наши войска, ведя ожесточенные бои с противником, продолжали продвигаться вперед, заняли ряд населенных пунктов и в том числе города: Волоколамск, Плавск и станцию Войбокало (южнее Ладожского озера)».

Дальше говорилось о действиях партизан Тульской области.

«По далеко не полным данным, партизаны только за последний месяц пустили под откос три немецких железнодорожных воинских эшелона, сожгли 15 фашистских танков, взорвали 102 автомашины с пехотой и 29 пулеметами, 35 мотоциклов и 70 повозок. Бойцы тульских партизанских отрядов истребили до 1200 вражеских солдат и офицеров».

А в передаче «В последний час» перечисляли наши трофеи: десятки самолетов, сотни танков, орудий и минометов, тысячи автомашин… Мы тогда считали, что начавшееся наступление не приостановится, что в ближайшие дни враг будет наголову разбит. Никто не знал, что впереди еще почти три с половиной года войны.

Домрачев пришел в цех, расчистил место на моем верстаке, чтобы положить газету, но так ни разу и не взглянул в нее. Он помнил сводку наизусть.

Катя радостно пожала мне руку. Трагелев внешне ничем не выразил своей радости, но, работая рядом, я прислушался — он все время напевал что-то. Морячок, ударив меня по плечу, спросил восторженно:

— Значит, скоро домой?

Бекас проговорил мрачно:

— Похоже, что обойдутся без меня. Здорово погнали фашистов.

Буров подарил мне карту европейской части СССР, и я прикрепил ее кнопками к фанерной перегородке над койкой. Из булавок и куска красной материи я смастерил десятка два маленьких флажков и укрепил их во всех освобожденных населенных пунктах. Посмотреть карту с флажками приходили даже из других квартир.

Буров рассказал мне о томиче Иване Черных, который вместе со штурманом-лейтенантом Семеном Косиновым и стрелком-радистом Назарием Губиным, защищая Ленинград, повторили подвиг Николая Гастелло. Он слышал это по радио. А потом я прочел в газетах.

В конце декабря получил письмо от Юрки Земцова.

«Здравствуй, Алеша! Жалко, что мы не можем поговорить, а всего не напишешь. Трудно было в первые месяцы, когда мы отступали. А теперь, после победы под Москвой, совсем по-другому дышится. Ты видел бы эти поля под Ельцом и Епифанью, забитые мертвой немецкой техникой, и занесенные снегом тысячи трупов наших врагов. Видел пленных в валенках, сплетенных из соломы. Смешное зрелище, но нам… (Что-то зачеркнуто военной цензурой)… штудируют законы истории. Освободили Ясную Поляну — нашу национальную святыню. К одному привыкнуть не могу и, кажется, никогда не привыкну — к бомбежкам. Каждый раз внутри что-то обрывается, а земля качается волнами. (Опять что-то зачеркнуто толстым химическим карандашом.) Ну, живи, друг. Скоро встретимся».

Вместе с этим пришло письмо от Шурочки.

«Алексей, в семье Земцовых страшное горе — погиб Юрий. Обстоятельства неизвестны, но пришло официальное извещение. Мать его, ты помнишь, была почти молодая женщина, а сейчас настоящая старуха. Разговаривает вслух сама с собой. Меня встретила — не узнала. Она твердит, что это какая-то ошибка, что Юра скоро пришлет письмо. Да, по правде сказать, это и у меня никак не укладывается в голове — так и кажется, что он вышел покурить в коридор и стоит с книжкой в руке. Шура».

Опять ходил в военкомат. Военком принял меня вежливо. Я рассказал ему о себе, о маме, дал прочесть оба последних письма, но все без толку. Уходя, столкнулся в прихожей с Бекасом. Он тоже направлялся к военкому — в новой стеганке, новых валенках, в фуражке, несмотря на мороз. Мне едва кивнул, показав тем самым, что ни о чем не хочет говорить. Значит, не оставил своей мечты попасть в летное училище.

Из военкомата я пошел на Алтайскую. Почему-то в голову вбилась дурацкая мысль, что я встречу Олю. А впрочем, чем черт не шутит. Долго ходил по улице, всматривался в старые дома, несколько раз выходил на берег реки. Встретил бойкую старушку, которая гуляла с маленькой девочкой, вероятно, внучкой. Спросил, живет ли она на Алтайской. Да, на Алтайской. Давно? Да, почитай, всю жизнь. Не видела ли она здесь девушку на костылях, красивую такую? Старушка поспешно сказала: «Нет, нет, не встречала», — и увела внучку. По всей вероятности, она усомнилась, в своем ли я уме.

В этот же день (отпросился с работы для улаживания личных дел) побывал и в адресном бюро. Оказывается, Ольга Михайловна Перевалова, рождения 1922 года, прописана все еще на Спортивной. Туда я, конечно, не пошел. Только бы она не уехала из Томска. А куда ей ехать? Насколько я знаю, у нее нигде нет угла. Как и у меня.