Рассказы - Юлия Шмуклер

Дома, перед сном, я вдруг испугалась, что разучилась читать, и, как была, в трусиках, подскочила к этажерке и вытащила взрослую книгу. Я раскрыла ее наугад, и передо мной встала ясная и отчетливая фраза: "Ее правая грудь была обнажена". Буквочки очень мельчили, но фраза прочлась вся, как единое целое, хотя и оставалась непонятной. Что означало "правая грудь", или "левая грудь"? Грудь у человека имелась одна - я посмотрела на свою и представляла собой дощечку, обтянутую гусиной кожей.

Удивляясь автору и радуясь, что чтение не ушло от меня, я заснула в ту ночь легко и спокойно, сознавая, что меня охраняют, и если понадобится спасут.

-------------------------------------

НОВЫЙ ЛЕВИН

В казенной застиранной рубашонке с черным клеймом "53 родильный дом" на пузе, в огромных шлепанцах, упадающих на каждом шагу, Женька подошла и остановилась в дверях предродилки. Халат свой она только что отдала, и с ним исчезла последняя возможность вернуться домой. В таком виде можно было находиться только здесь.

Большая палата с тесными рядами кроватей была залита жарким электрическим светом и набита роженицами и врачами в белых халатах. Рожали шумно, с криком и как бы даже со свистом. Рожать - означало лежать на кровати, задрав одеяло и выставив голые ноги - что было одновременно бесстыдно и смешно - и кричать. Все вместе немного напоминало баню. Здесь женщины должны были терпеть до последнего момента, а потом их вели через коридор, в собственно родилку, где принимали детей.

Кричали вещи глупые и несуразные, про которые и не поверишь никогда. Одна, молодая и полная, с черной косой, откинув белую ногу, кричала в потолок:

"Ой, мамочка, мамочка! Помирает твоя Тамарочка". Внимания на это никто особенно не обращал. Наверное, это был некий ритуал - кричать про мамочку. Чтобы подошли, нужно было что-нибудь пооригинальнее - про папочку, например. Женька смотрела на Тамарочку во все глаза, благо кровать стояла против двери. Сама она еще дома решила, что кричать не будет, и теперь для нее очень важно было - как кричат, и почему.

Тамарочка смолкла, встретилась глазами с Женькой, улыбнулась смущенно. "Как прихватит, - сказала она, - так и не знаешь, чего кричишь". Она еще мирно полежала, отдыхая, потом опять завела в сторону ногу и взвыла: "Ой, мамочка!".

Крики прокатывались по палате волнами - одна какая-нибудь начинала, другая подхватывала, после чего шла массовая истерика. Тогда врачи сами начинали орать: "Женщины, как вам не стыдно! Собственным детям вредите!".

Дети задыхались, когда матери кричали. Следовало лежать тихо и дышать глубоко, чтобы по пуповине непрерывно поступал кислород, и ребенок, мучаясь, все же мог лезть и протискиваться дальше.

За состоянием детей следили студенты: симпатичные девочки, мальчики с усиками и два негра. Они подходили к роженице, поднимали рубаху, открывая несуразный, четырехугольный живот, и прикладывались к стетоскопу. Мальчики ходили по одному, девочки - для уверенности - по двое. Негры тоже ходили парой, тихо переговариваясь на своем языке во время осмотра. В глаза женщинам они не глядели; в глазах было очень сложно: отвращение, стыд, ненависть. Одна, постарше, смотреться не далась, злобно плюнула вслед и обозвала. Негры удалились тихо, не поднимая глаз;

тоже между собой поговорили. Ходить по одному им было бы труднее.

Внезапно женщина справа от Женьки, заслоненная белыми спинами, забилась в таком диком, захлебывающемся визге, что у Женьки сердце остановилось. Это было всерьез. Толпа расступилась - Женька мельком увидела смуглое, совершенно голое тело с большими продолговатыми грудями - и женщину провезли мимо нее, прямо в кровати; студенты повалили за ней, как адская свита - смотреть, что надо делать в подобных случаях.

В палате сразу стало просторно и тихо. "А, еще пригнали, - сказала Женьке пожилая акушерка, добрая на вид. - Ну, иди, ложись... сюда, что ли". Женька чувствуя себя козой безрогой, пробралась в последний ряд, к окну; одернула рубашонку, легла во влажные простыни. Она порадовалась тому, что так много помогающих - и врачи, и студенты, и вот еще акушерка. Дома она почему-то так представляла себе, что никого здесь не дозовешься, и придется рожать, как на печке. А тут - хоть негра, да всегда позвать можно было.

Напротив висели круглые, как в школе, часы и показывали двенадцать ровно. Илюшка, наверное, давно вернулся. Женька написала ему письмо и прислонила к сахарнице, чтобы он сразу увидел, как войдет. Записка цвела любовным лепетом, на который Женька была великий мастер, и кончалась заклинанием закрыть на ночь газ и не ходить в роддом. С Илюшки вполне могло статься простоять всю ночь под окнами, слушая неизвестно чьи вопли.

Сама Женька вполне справлялась с тем, что с ней происходило; тошнотно и равномерно тянуло вниз, будто в нехорошем сне. Это была еще не настоящая боль, а так, цветочки. Она погладила свой живот, и мальчик брыкнулся, но как-то вяло. Обычно вечерами он устраивал ей такие концерты, что только держись;

даже через платье видно было, что кто-то внутри молотит. В последнее время вверху живота стали появляться его пятки; они картинно отставлялись в сторону и их можно было пощупать. Крошечные пятки, но очень мужские. Женька уже видела своего мальчика, во сне:

в голубых штанишках на бретельках, он вбежал в какую-то комнату, где она сидела, стреляя из игрушечного автомата. Девчонки все были гадость; ради девчонки и стараться не стоило.

Рядом с Женькой страдала одна такая - сама еще девчонка, скуластая, черная, в больших роговых очках на остреньком носике. Очки хотелось с нее снять, чтобы они не мешали ей рожать. - Выворачивает, прям не знаю, пожаловалась она Женьке, неожиданно грубым, деревенским голосом. - На низ хочется, не представляю... - Ты как-нибудь... - сказала ей Женька. Может, врача позвать?

Девчонка вместо ответа выгнулась, запрокинула голову, прокричала обалдело: "На-низ-я-хочу!"

- Во, оглашенная, - метнулась к ней акушерка, - ты что?

- Выворачивает меня, - простонала девчонка, - чеж делать-то?

- Тужиться надо, потуги у тебя. Значит так, коленки обхватывай, ...теперь к себе тяни - раз, два, взяли! Ну, давай, - раз-два... Да что ж ты не тянешь-то! Тут, брат, за тебя работать некому, сама должна!

- Тетенька, не рожу я...

- Все родите, ни у кого еще не застревало. Колени бери... ну! раз-два, взяли! раз-два, взяли!

Женька невольно напрягалась вместе с ними, стараясь помочь. По-маленькому хочу, по-большому хочу..., - кряхтела девчонка. - Все хочу, ничего не хочу...

- А ты терпи. Мамка тебя рожала, тоже орала.

Родишь - а завтра Пасха, воскресенье, как хорошо! Муж-то выпьет на радостях... Как он, ничо у тебя?

- Ничо... Метр восемьдесят.

- Вот и хорошо! Ну, давай, уж скоро тебе, - и акушерка отошла.

Женька, испугавшись, что девчонка бросит тужиться, стала говорить торопливо: "Девочка, как тебя... Коленки обхватывай... Ну, пожалуйста, прошу тебя... Вот молодец! Ну, еще разок...".

Они проработали так до часу. В час девчонку повели - вернее, она сама побежала, как встрепанная, - и родила дочку. Это был добрый знак: Женьке казалось, что чем больше до нее родится девочек, тем вероятнее у нее будет мальчик. Она все чаще и чаще проваливалась в сон; уж и свет не мешал, только крики будили. Потом вроде и кричать перестали, выключили свет, и на несколько часов наступила тишина.

Проснулась она около шести; за окном слабо светился пасмурный весенний денек. В палате шла вялая работа. Все устали, врачи и студенты разбежались. От вчерашних роскошных криков не осталось и следа - кричали тоже устало, слабо. Женькины невзаправдашние роды кончились; она чувствовала себя усталой и старой, болела голова. Мальчик лежал совсем тихо, еще спал. Ей вдруг захотелось плакать, как будто должно было произойти несчастье, как будто что-то страшное ждало ее за углом.

- Ты че? - спросила ее акушерка. - Че расстраиваешься-то? Еще родишь, все родите, никуда-эт от вас не денется. У тебя схватки ложные были, ясно? Пойдешь в патологию, полежишь, а как начнешь - обратно сюда.

- А вас не будет? - спросила Женька.

- Я-т уж отработала, как раз под пасху... Вон, смена моя идет.

От двери, четко отбивая шаг, как и положено при смене караула, шла врачиха, пышная, в золотых очках. За ней, в кильватерном строю, двигалась новая акушерка.

- Дуся, - сказала новая врачиха новой акушерке. - У меня кесарево. Следи, чтоб тут тихо было.

В случае чего позовешь.

И ушла, сильно ударяя об пол розовыми ногами. Командование приняла акушерка - молодая, с красивым и насмешливым лицом крепкой ведьмы откуда-нибудь из "Ночи перед рождеством".

- Ну, бабоньки, - сказала она весело, - праздник у нас сегодня, пасха, Христос Воскресе. А вы, как свиньи какие, заголясь - тьфу! А ну, прикройсь! И судна убрать.

И бабы прикрылись и замолкли, будто только и ждали, чтоб рявкнули на них. Дуся увидела, что Женька смотрит на нее, подошла. - А ты чего лежишь, прынцеса?