Ночной суд - Мэри-Элизабет Конселман

— Доставить меня… — Боб непонимающе мотнул головой. — А, то есть арестовать? Нет-нет, я не спорю,… но эта девочка… — он неожиданно вспыхнул, выведенный из себя безразличием полицейского, который, казалось, в упор не замечал придавленного колесом ребёнка. — Слушайте, если вы немедленно не сядете на мотоцикл и не кинетесь за помощью, клянусь Богом, я отберу его и поеду сам. Сопротивление аресту, оставление места происшествия — плевать, потом вешайте на меня все что угодно. Но пока еще есть время, чтобы ее спасти…

Темные очки изучающе уставились на Боба. Спустя пару секунд, полицейский кивнул и что-то дописал в своем блокноте.

— Время? — в шепоте прорезалась ирония. — Мы теряем время, да? А почему вы, чортовы лихачи, не думаете о других людях до того, как вы их убьёте? Почему? Почему? Вот это мы и намерены узнать.… Пошли! — его тихий голос ожёг Боба, словно удар хлыста. — Давай, приятель, шагай.

Боб сморгнул, неловко переступив с ноги на ногу. Патрульный полицейский, не обращая никакого внимания на тельце под машиной, направился к другой обочине шоссе, поманив за собой Боба не терпящим возражений жестом. Он свернул на примыкавшую к автостраде просёлочную дорогу, уходившую в густую сосновую рощицу. Наверное, решил Боб, эта тропа ведет куда-нибудь на ферму, где есть телефон и откуда полицейский вызовет скорую помощь. Боб последовал за ним. Он в последний раз кинул взгляд на распростёртое тело, лежавшее под колесом. Где он видел это личико? Где?… Соседский ребенок, чья-нибудь дочь, находившаяся в гостях…?

— Как вы думаете, — окликнул он полицейского, шагавшего впереди, — она жива? Может еще не поздно…

— А вот это, — ответил глухой голос, — зависит. Шагай бодрее, давай, шевелись. У нас вся ночь впереди, но нет смысла терять время — не так ли, а? — в голосе явственно прозвучала ухмылка. — Время! Самая важная вещь в этом мире…для тех, у кого оно пока есть.

Поминутно спотыкаясь, Боб поспешил за ним по петляющему просёлку. Он вёл, как отметил Боб с нарастающей внутри тревогой, через окружное кладбище. Он резко остановился. Впереди не было никакой фермы — за соснами ясно просматривалась часовня. Старая церковь, сложенная из булыжников, с остроконечной крышей, в узких арочных окнах отражались последние алые вспышки заката.

— Эй! — окликнул Боб патрульного. — Это что? Чорт тебя побери, ты куда меня привёл?

Полицейский развернулся к нему (всем корпусом, как автоматически отметил Боб, а не просто повернул шею).

— На ночной суд, — его ответ слился с шумом ветра.

— Ночной суд? — от гнева Боб упёр руки в боки. Он не собирался становиться козлом отпущения, которого привели Бог весть куда — и неважно, что там по его вине случилось с этой девочкой, лежавшей в кювете под машиной. — Это что, какой-то трюк? Судилище? Вы часом не намерены линчевать…

Он оглянулся, на миг поддавшись панике. Тихое одинокое кладбище, старая часовня и никакой возможности резко исчезнуть. Эта странная фигура, стоявшая перед ним, внезапно понял Боб, не была никаким служителем закона. Чокнутый? Какой-то шутник с больным чувством юмора, вырядившийся патрульным полицейским? Боб осторожно отступил на шаг, быстро глянув по сторонам. Явный безумец…

Боб замер. В руке полицейского был пистолет, направленный Бобу точно в сердце.

— Даже не думай! — металлическим голосом прошелестел патрульный. — Пошли приятель. Это будет честный суд — гораздо более честный, чем ты того заслуживаешь.

Боб обреченно зашагал вперед. Полицейский развернулся и пошел впереди, не пытаясь контролировать Боба. Подойдя к ступеням часовни, он встал у дверей и жестом показал, чтобы Боб их открыл. Судорожно сглотнув, Боб подчинился и вздрогнул, услышав, как зловеще завизжали ржавые петли.

Его сердце грохотало, как кузнечный молот. Боб с опаской вошел внутрь. Аккуратно пробираясь вперед, он осматривался по сторонам. Постепенно его глаза привыкли к мраку. Ряды дубовых скамей, где-то там впереди кафедра проповедника. У Боба по спине побежали мурашки — он сообразил, что в этой часовне провожали в последний путь тех, кто покоился на кладбище рядом. Его шаги гулким эхом отдавались под каменным сводом…

И тогда он их увидел. На скамьях сидели люди! Их было, наверное, под сотню, они сидели по двое, по трое, молча, неподвижно смотря на кафедру. А в небольшой нише, там, где обычно располагался хор, Боб разглядел еще одну группу — и вот тут его охватил ужас. Их было двенадцать — столько же, сколько в жюри присяжных. Они молча смотрели, как он шел по проходу.

Внезапно, чей-то голос, сильный, рокочущий и гулкий, выкликнул его имя.

«Прошу подсудимого занять своё место…»

Волосы Боба стали дыбом — эта зловещая пародия на суд до боли напоминала настоящий, тот в котором его сегодня утром оправдали. Как будто влекомый невидимой силой, он поспешил сесть в кресло рядом с кафедрой — странное место для дачи показаний, невольно отметил он. Кресло было большим и глубоким — Боб чувствовал себя неуютно. Он пытался разглядеть лица тех, кто сидел на скамьях, но в сумраке часовни это было практически невозможно…

Боб с трудом подавил крик ужаса — перед ним неожиданно возник «судебный пристав», с тем, чтобы привести его к присяге — но у него не было лица. Там, где у обычного человека располагались рот, нос, глаза и т. д. — у бейлифа была какая-то обнаженная поверхность темно-красного цвета. Боб увидел, как некое подобие рта в этой массе раскрылось, и скорее понял, чем услышал слова: «…говорить правду, только правду и ничего, кроме правды, и да поможет вам Бог?»

— Клянусь, — Боб произнёс это едва слышно, но по сравнению с голосом пристава, его собственный прозвучал раскатом грома.

— Назовите свое имя!

— Роб-берт Траск…

— Это ваше третье нарушение, мистер Траск, не так ли? — сухо заметил судья. — Беспечный водитель, у которого это вошло в привычку…

От непрекращающегося ужаса Боба трясло. Что творится вокруг? Кто все эти люди? Зачем этот «фараон» со свёрнутой шеей его сюда привёл?

Боб в очередной раз удержался от панического возгласа. Из тени на кафедру взошел человек, явно преклонных годов. Боб сморгнул, пытаясь понять, откуда он его знает — лицо старика было странно знакомым. Не таким знакомым, как лицо той девочки, что лежала сейчас под колесами его кабриолета. Но, всё равно, этот человек…

В голове Боба щелкнуло. Ну, конечно! Судья Эйбернати! Веселый, добрый судья Эйб, друг его отца, служивший в окружном суде Гаривилля… Боба замутило… в 1932 году! Господи, да Боб же был тогда совсем ребёнком! Сколько же это… пара десятилетий…то есть ему сейчас 98 лет??? Если только… от этого если Боб застыл. Если бы он был жив. Судья Эйб был мёртв! Разве Боб не слышал собственными ушами, как его отец говорил с матерью, давным-давно, о старом Эйбе? Разве Боб не слышал, как отец, с печалью рассказывал вполголоса о том, как какой-то лихач сбил Эйба насмерть — и так никогда не был пойман?