Старый дом (сборник) - Геннадий Красильников

— Гляди, единоличник опять пошел колхозную траву воровать!

Олексан обходил их Стороной. А когда возвращался домой с полной тележкой, мать хвалила:

— Осто[2], Олексан, как ты много привез! Скоро на всю зиму запасемся, люди опять завидовать станут!

В деревне Кабышевых не любили, говорили, что они за копейку горло перегрызть готовы. Но, зная расчетливый, хозяйственный глаз Макара, его выбрали в правление колхоза: дельные советы везде нужны. На людях Макар тих и покладист, мало, нескладно говорит. Дома он совсем другой: злой, зубы кочедычком не разожмешь, ни на кого не смотрит, ходит низко опустив голову, будто потерял что-то и теперь мучительно ищет.

Чем старше становился Олексан, тем реже Макар разговаривал с ним. Утром, уходя на работу, наказывает, что надо сделать за день, а придя с работы, молча ужинает и ложится отдыхать. Тогда Зоя предупреждает Олексана:

— Отец спит, не шуми! — И тихо в доме, тихо до звона в ушах…

А вокруг все напоминает Олексану о том, что есть непохожая на ихнюю жизнь. С шумом проходили мимо тракторы, колхозная автомашина, по вечерам с песнями бродили по деревне молодые ребята и девушки, и в душе Олексана возникало ощущение, что они, Кабышевы, живут не как другие. От этого становилось тоскливо: «Почему другим весело? Что, у них нет таких забот, как у нас?..»

Временами ему казалось, что родители что-то скрывают от него и от людей, боятся, как бы кто не узнал. Однажды к ним пришел дядя Тима. Левый рукав у него болтается пустой — с войны вернулся без одной руки, с тех пор его в Акагурте прозвали Одноруким Тимой. Они долго сидели с Макаром. Тима много курил, ловко свертывая самокрутки одной рукой. Макар больше молчал, слушал Однорукого.

— Да-а, Макар Петрович, — говорил Тима, выпуская целое облако дыма, — дела в нашем колхозе плохи, сам знаешь… Не могу я на это спокойно смотреть. Хожу сам не свои, ночей не сплю. Али мы хуже других, что не можем свой колхоз на ноги поставить? Не может этого быть, Макар Петрович! Председателя бы нам хорошего, агронома настоящего… Да и самим пора стать в своей артели хозяевами. Тут у нас, я замечаю, еще есть такие: живут на колхозной земле, всякими выгодами пользуются, а натура у них — не наша, не колхозная. Колхоз им вроде бы завески, а там, за завеской, — черт знает что! Устроились, прижились… Вот ты мае скажи, Макар Петрович, с какого краю нам взяться за это дело? Человек ты с опытом, не зря в правление выдвинули.

Макар молчал, осторожно покашливал и неопределенно тянул:

— Оно, конешно, самим надо браться. Да ведь… как тебе сказать, Тимофей… Каждый живет как может… Ежели свое хозяйство начисто в сторону, да целиком на колхоз положиться — кто знает…

Однорукий мрачно слушал, сосал цигарку, а уходя, сказал:

— Шел я к тебе за советом, Макар Петрович, а ты еще больше меня разбередил. — И с горечью добавил: — Да и сам ты, я вижу, не особенно хвораешь за наше дело. «Ты гори, сосед, а я посмотрю», — вот ведь что получается! Эх, не такой ты раньше был, Макар Петрович. Ну, смотри, как бы оплошки не вышло!

Так и ушел Тимофей. Только за ним захлопнулась дверь, Зоя встревоженно спросила мужа:

— Чего приходил этот косорукий? Высматривал небось…

Макар ничего не ответил.

Разговор этот почему-то запомнился Олексану, — было как-то неловко за отца. Олексану казалось, что слова Однорукого сильно встревожили отца, но он не решается себе в этом признаться.

Все чаще Олексан задумывался об этом, хотелось о многом спросить, да некого было спрашивать.

Олексану скоро семнадцать, а на вид больше дашь. Мать с отцом не особенно крупны, сын же неизвестно в кого пошел. Мать говорит — в дедушку… Ходит крепко ступая, руки в стороны, будто тесно ему — сила из парня прет. Лицом в отца: серые глаза спрятаны глубоко, и скулы выдаются. От матери только одно — крутой подбородок. Говорят, такой бывает у своевольных, упрямых…

«Теперь пора приставить Олексана к делу», — думала Зоя. Посоветовалась с Макаром и сказала сыну:

— Мы с отцом спину в колхозе гнем, а толку не видно. Хорошо бы тебе сыскать денежную работу. Вон этот Микта Иван перебрался в Акташ, в исполкоме за лошадьми ходит, припеваючи живет… Сходил бы ты, Олексан, в Акташ — может, на службу какую и взяли бы. Увидишь Микту Ивана, попроси, может, поможет в чем. В исполкоме-то у него теперь все знакомые.

На другой день Олексан отправился в Акташ, встретил во дворе райисполкома акагуртского земляка. Тот запрягал в тарантас гладкого, беспокойного жеребца.

— Макаров сын, говоришь? Хм, не знаю, какую работу ты здесь-подыщешь… У нас в исполкоме все занято. Работать в колхозе тебе, конечно, нет никакого расчета. Место надо сыскать, без места не проживешь. Тпру, проклятый! — крикнул Микта Иван, ударив жеребца кулаком в бок. — Стой смирно! Ишь разъелся на овсе, зашалил…

Микта Иван никакого толкового совета не дал, сказал, чтобы сам походил, расспросил людей. Олексан не стал ходить и расспрашивать. Было обидно, что сверстникам его не надо ездить в райцентр, спрашивать работу, а он должен кланяться даже Микте Ивану. И Олексан повернул обратно домой.

Не успел зайти во двор — мать накинулась с расспросами:

— Что, нашел работу, видел в Акташе Ивана?..

Олексан резко ответил:

— Да что вы с этим Миктой Иваном носитесь? Не пойду я в Акташ! Буду работать в колхозе…

Зоя всплеснула руками:

— Осто, осто, Олексан, разве можно так-то на мать? Господи, несмышленый ты! И что ты нашел в нашем колхозе-то?

Олексан по именам стал перечислять своих сверстников: этот на конном дворе работает, тот — в строительной бригаде, третий — прицепщиком…

— Ай-яй-яй, как он научился считать! — протянула Зоя. Затем предупредила недобро. — На других не очень-то смотри, себя знай. Не понимаешь что к чему, ну и помалкивай… Э-э, да вольному воля, хоть ночуй в этом колхозе, мне-то какое дело!

Об этом разговоре Зоя рассказала мужу. Макар молча выслушал и противиться не стал: ну что ж, пусть пока работает в колхозе, не пускать вроде неудобно, ведь в правлении то и дело говорят, что рабочих рук не хватает, Кто их там разберет, могут и к Кабышевым придраться: дескать, этакого сына-болвана дома держат. А это совсем ни к чему: не любил Макар, чтобы люди промеж себя трепали его имя.

Олексан стал работать на току, подкидывать снопы в молотилку. Приходит вечером с работы, в сенях скидывает пыльный пиджак (Зоя зорко следит, как бы не натащили в дом грязи!), умывается наскоро и, сев за стол, рассказывает, что нового за день произошло.

— Сегодня тридцать пять возов намолотили! Бабы не успевают солому отметать, из-за них пришлось три раза машину останавливать. Ох, руки устали как!..

Макар с Зоей молча хлебают суп. Затем мать кладет ложку на стол, обтирает губы изнанкой передника и вздыхает:

— Господи, зачем ты сам себя ломаешь, Олексан… Добро, заставлял бы кто…

И Олексан умолкает на полуслове, наклоняется над миской, ест молча. А в голове неотступно: «Ну вот, опять… И всегда так…»

Но неожиданно все кончилось. Спустя неделю после начала работы в колхозе Олексан пришел домой среди дня, правая рука наспех обмотана чьим-то чужим платком. На белой ткани проступили ржавые пятна. Зоя увидела, испугалась, вскрикнула:

— Ой, что случилось, Олексан?

Олексан помахал обмотанной рукой, криво улыбнулся:

— Да так, порезал… Свясла резали серпом, руку задело. Пустяк, заживет…

Оправившаяся от испуга Зоя со злостью передразнила сына:

— «В колхозе буду работать!..» Ну, наработался?

Рука скоро зажила, остался лишь небольшой, скобкой, розовый шрам. Но после этого случая Олексану нечего было и думать о колхозе: родители сказали, что дома работы хватит. И правда, без дела он не сидел — и мать, и отец старались вовсю. Снова потянулись скучные, однообразные дни. Происшествий в жизни Олексана было мало, да и те невеселые.

Однажды акагуртские школьники запрягли лошадей и отправились по дворам собирать золу на удобрение. Дошли до кабышевского дома, громко постучали палкой в наличники. Олексан был дома один, бегом выскочил во двор, привязал задыхавшегося от лая Лусьтро, открыл мальчишкам ворота. Целая ватага ребят окружила его.

— Олексан, зола у вас есть? Давай! Видишь, уже два ящика собрали, во!

Олексан показал им высокую кадушку в углу под навесом. Мать Олексана целую зиму ссыпала сюда золу из печки. Ребята обрадовались: тут сразу на пол-ящика!

Кто-то из ребят заметил борону, приставленную к поленнице.

— Олексан, а зачем она у вас? Наверное, колхозная?

Олексан растерялся, пробормотал:

— Она у нас своя. Давно здесь…

— А зачем она вам?

Олексан не стал объяснять, сказал, чтобы скорее опростали кадушку. Пока мальчишки таскали ведрами золу, Лусьтро сидел на привязи, оскалив желтые клыки, и глухо рычал.