Тайна королевы - Мишель Зевако

II

ПОЗОРНЫЙ СТОЛБ НА УЛИЦЕ СЕНТ-ОНОРЕ

Тем временем Мюгетта продолжала заниматься своим приятным делом, а именно — продавать душистые цветы. Лоток ее быстро пустел (у нее осталось всего несколько букетиков), а кожаный кошель заметно округлился. Девушке хотелось поскорее избавиться от товара и на этом завершить свой трудовой день, или во всяком случае ту его часть, что отводилась продаже роз и лилий.

И вдруг перед ней, словно из-под земли, выросла, подбоченясь, старая мегера. Страшно побледнев, Мюгетта стремительно отшатнулась от нее, словно внезапно наступила ногой на ядовитую змею, и воскликнула:

— Ла Горель!..

В ее сдавленном крике прозвучало столько ужаса, что наш влюбленный, по-прежнему следовавший за девушкой по пятам, быстро направился к ней, бросая угрожающие взоры на старуху, которая, если бы заметила его, явно задумалась бы, стоит ли ей приближаться к юной цветочнице. Однако она не видела молодого человека, а поэтому с ехидной усмешкой произнесла:

— Да, это я, моя крошка, Томасса Ла Горель собственной персоной. А ты небось не ожидала встретить меня здесь?

— Ла Горель! — не веря своим глазам, повторила Мюгетта-Ландыш.

Бедная девушка стояла перед Томассой Ла Горель — ибо старуха носила именно это имя — испуганная и трепещущая, напоминая пичужку, над которой кружит хищный ястреб, готовый в любую минуту броситься на свою жертву и, вцепившись в нее крючковатыми когтями, заклевать острым кривым клювом.

— Да, именно я, собственной персоной, — вновь сказала мегера, умильно улыбаясь своей гаденькой улыбочкой, — я, которая вскормила и воспитала тебя, ухаживала за тобой, когда ты болела, и которую ты ни с того, ни с сего бросила на произвол судьбы! Ах ты, неблагодарная! Как только денежки потекли тебе в руки, ты сразу забыла о старой Ла Горель! А я-то целых четырнадцать лет ходила за тобой, словно за родной дочерью, все тебе отдавала, да никакая мать так о своем дитятке не заботится!..

Возможно, что старуха бы еще долго сокрушалась, лицемерно жалуясь на неблагодарность Мюгетты, но та уже успела опомниться после первого испуга. На улице юная цветочница чувствовала себя как дома. Улица была ее королевством, и она прекрасно знала, что его обитатели всегда готовы встать на ее защиту. Так чего же ей бояться? Гадкая старуха не посмеет прилюдно предъявить на нее свои права! И, взяв себя в руки, девушка уверенным голосом спросила:

— Чего вы от меня хотите?.. Неужели вы считаете, что я покорно поплетусь за вами в вашу мерзкую нору и вновь стану выполнять за вас всю черную работу, получая в награду лишь пинки и колотушки?.. Ну уж нет! Господь сохранил меня, вырвал из ваших лап, ведь если бы это зависело от вас, то я бы уже давно умерла от голода и тяжелой работы. Вы мне никто, я вам ничем не обязана, и у вас нет никаких прав на меня. Так что ступайте своей дорогой и оставьте меня в покое.

В голосе девушки не было страха, напротив, в нем звучала решимость во что бы то ни стало отстоять свою свободу. Раскосые глаза Ла Горель вспыхнули мрачным огнем; похоже, старуха забыла указание таинственной дамы. К счастью, разговаривая со старухой, девушка незаметно для себя возвысила голос, и слова ее были услышаны прохожими. Вокруг быстро собралась толпа зевак: любопытные парижане прислушивались к разговору, и лица их отнюдь не выражали сочувствия старой мегере. Влюбленный, продев свой цветок в петлицу камзола, пробрался в первые ряды зрителей. Он зорко следил за старухой и с таким грозным видом покручивал свои тонкие, недавно пробившиеся усы, что не оставалось никаких сомнений в его готовности в любую секунду прийти на помощь девушке. Если бы обидчиком юной цветочницы был мужчина, молодой человек уже давно бы вмешался в разговор.

Ла Горель взором инквизитора окинула набежавшую толпу. Старой ведьме нельзя было отказать в здравом смысле: она почувствовала, что среди собравшихся вокруг них людей нет никого, кто бы поддержал ее. Поняв, что если она попытается насильно увести девушку или отобрать у нее деньги, ее наверняка освищут, а то и поколотят, старуха отступила. Превыше всего на свете она ценила свою собственную шкуру. К тому же она вспомнила приказ загадочной дамы из портшеза. И поведение ее мгновенно изменилось. Злобная мегера вновь обрела облик прислуги из хорошего дома и с медоточивой улыбкой, сделавшей ее лицо еще более отвратительным, принялась сладким голосом уговаривать цветочницу:

— Ну, ну, успокойся, милочка! А ты ни капельки не изменилась: мгновенно вскипаешь, словно молочный суп на плите! Успокойся, я не собираюсь приглашать тебя к себе. Я прекрасно знаю, что я тебе не мать и что у меня нет на тебя никаких прав. Так что нечего меня бояться.

— Тогда пропустите меня, я спешу, меня ждет работа, — ответила Мюгетта, все еще ожидая подвоха со стороны своего старинного недруга.

— Опять торопишься! — жалобно проскрипела Ла Горель. — Неужели ты и минутки не найдешь, чтобы поболтать со мной?

И слезливым голосом продолжала:

— Храни меня святая Томасса, я действительно не твоя мать… Но все же это я тебя воспитала… и если ты об этом уже забыла, то я все прекрасно помню, и, видишь ли, по-прежнему люблю тебя словно родную дочь.

— Так чего же вы от меня хотите?

— Да ничего… ничего, сладчайшая моя!.. Мне просто захотелось тебе сказать, что я счастлива, видя, как ты превосходно устроилась… На тебе красивое платье, деньги так и плывут тебе в руки… Ведь ты же не будешь спорить, что кошель твой доверху набит золотом… Да, дочь моя, ты умеешь выгодно продать свои цветочки!.. Не смущайся, я зря хвалить не стану, ну а тебе скажу: ты самая ловкая, самая хорошенькая цветочница в Париже!.. Хотела бы я попросить тебя об одном одолжении… о пустячке, тебе это ничего не будет стоить…

Мюгетта, по-прежнему готовая защищать свою свободу, при последних словах старухи запустила руку в кожаный кошель, чтобы вынуть оттуда несколько мелких монет. Она была рада избавиться от неприятной знакомой столь простым способом. Движение ее не ускользнуло от алчного взора Ла Горель и, дрожа от жадности, мегера невольно потянулась за деньгами, однако, вовремя вспомнив наказ дамы в портшезе, быстро передумала:

— Да нет, моя крошка, оставь свои денежки при себе… они нелегко тебе достаются… Благодарение Богу, я получила небольшое наследство, так что… разумеется, я не богата… но ни в чем не нуждаюсь.

Выдавливая из себя эти слова, старуха даже вспотела от усилий, коих ей стоил вынужденный отказ от денег Мюгетты. Ей казалось, что каждая предложенная ей, но не полученная ею монетка — это кусок ее собственной плоти, который она отрывает от себя. Хорошо зная жадность Ла Горель, юная цветочница была так поражена ее отказом, что только и сумела вымолвить: