Письма - Алексей Кольцов

8

А. А. Краевскому

28 мая 1836 г. Воронеж.

Добрый и любезный мой Андрей Александрович!

Взятые у вас деньги в займы при сем посылаю. Хотел послать на прежней почте, не приняли с посылкой, и я принужден был деньги выложить и послать одно письмо. Дела мои немножко без меня шли дурно; занимаюсь крепко ими и, Бог даст, в месяц надеюсь привести их в порядок. Более расстроило их то дело, за которым жил в Питере. Я вам скучал просьбою: если можно, не оставьте. Мне остается уладить во всем Воронеже с одним вице-губернатором, — и все бы могло пойти хорошо; а без вас уладить с ним я не могу, потому что человек весьма дурной, который нашего брата считает ни за грош. Я с ним личности и никогда еще не имел, да Бог знает, что-то он ко мне не ласков. Может быть, насказал ему кто-нибудь с дурной стороны; только, ей-Богу, не знаю. Посылаю вам, как вы говорили, что когда писалось из тех вещей, которые вы приняли под свое покровительство. За одолжение денег покорно вас благодарю. Как управлюсь делами, буду писать вам более. Погода у нас чудесная: и ясно, и тепло. Желаю вам быть здоровым. С истинным моим почтением покорнейший ваш слуга Алексей Кольцов.

В Москве познакомился я с Глинкою, Федором Николаевичем; он меня обласкать весьма хорошо. Посылки ваши я роздал все.

Со. Кольцова.

9

А. А. Краевскому, Я. М. Неверову и В. В. Григорьеву

2 июля 1836 г. Воронеж.

Добрые и любезнейшие мои Андрей Александрович, Януарий Михайлович и Василий Васильевич!

Дай Бог здоровья вам, дай Бог веселья вам, — вот все, что желаю вам я от души. Благодарю, благодарю сердечно вас за память вашу обо мне, благодарю за письма ваши: много принесли они мне радости и минуть отрадных; да за ваши ласки, за все то, что вы для меня и сделали и делаете. Кажется, никто в целом свете скудней не платится, как я. Грустно и думать, и не иметь силы выполнить то, что выполнить надо. Письмо, с которого я получил копию от вас, заметно, что переменило порядочно нашего Кривосудова, как возвеличили его вы. Этот гостинец пришел к нам кстати. Посылаю вам при сем «Цветок». Я его написал, или лучше — переправил еще дорогою из Питера в Москву; но прежде не посылал затем: думал, что он не успеет войти в собрание. В Москве отдал его Белинскому; напечатает ли он, или нет, — не знаю. Более — писал и не писал: все хлопочу по делам торговли, которые без меня шли уж очень дурно, — а разлитую воду подбирать с земли не всякому легко. Теперь, слава Богу, ход их получшел гораздо. В степи ездил только раз, и то на скорую руку, как баба поет над могилой. Я вам дал слово написать, и не выполнил по сю пору, подождите пожалуйста: Бог даст, выполню все. Прошу вас, примите от меня посылаемую безделку за вашу хлеб-соль в уплату. Еще пожалуйста, любезнейший Андрей Александрович, поблагодарите за меня его сиятельство князя Петра Андреевича Вяземского за их благодеяния и покровительство.

С истинным моим почтением и уважением имею честь пребыть ваш, милостивого государя, покорнейший слуга

Алексей Кольцов.

10

В. Г. Белинскому

Воронеж. 11 сентября 1836 г.

Здравствуйте, добрый и любезный мой Виссарион Григорьевич!

Вот еще я к вам с моей безделкой. Посмотрите ее пожалуйста, чего она стоит; ваш взгляд — ее судьба. Мне стыдно перед вами и даже перед собой самим: «Телескоп» по расположенности вашей и почтеннейшего Николая Ивановича получаю, а моего ничего нет. За что же получаю? Ведь стыдно сказать. Если она стоит, то удостойте «Телескопа» — «Неразгаданную Истину», думу.

Другую пьеску «Песнь» посылаю к вам же на суд. Это новое произведете нового молодого человека, купчика. Он просил меня ее прислать к вам. Я посылаю. — «Ему даже ответ ваш дорог» — так он говорит.

«Нет ли чего у нас?» — хотите вы спросить. Нет ли чего нового у вас, любезный Виссарион Григорьевич? Да, лестно будет мне получить от вас строку.

Желаю вам быть здоровым. Ивану Васильевичу Станкевичу, господину Бакунину, Каткову, Бакунину и Ефремову почтение не нарочно прошу вас развести, а так, при случае.

С душевною преданностью честь имею пребыть покорнейшим слугою.

Алексей Кольцов.

11

В. Г. Белинскому

20 ноября 1836 г. Воронеж.

Почтеннейший и любезнейший Виссарион Григорьевич! Здоровы ли вы? Об вас давно я ничего не слыхал. Николай Владимирович Станкевич уехал в Острогожск; хотел быть в октябре, но до сих пор еще не проезжал через Воронеж, а кроме его узнать об вас мне не от кого больше. Недавно слышал я весьма неприятное известие: говорят, будто бы «Телескоп» запрещен Царем и не будет издаваться; ежели правда, то мне жаль до смерти лишиться «Телескопа»: я его люблю душою. Ради Бога, любезнейший Виссарион Григорьевич, уведомьте меня. Да позвольте вам сделать маленький гостинчик с нашего тихого Дона Ивановича; мне давно хотелось вам послать его, да все не было случая, а время шло день за день.

С истинным почтением ваш покорнейший слуга

Алексей Кольцов.

12

А. А. Краевскому

27 ноября 1836 г. Воронеж.

Добрый и любезный Андрей Александрович! Давным-давно ко мне вы ни полслова. Бывало, не вы, так Януарий Михайлович кое-когда посещал торгаша-горемыку, а нынче и он что-то замолчал. Конечно, всегда вы заняты, всегда дела. Да, вы небом избранные жрецы священнодействовать у алтаря высокого искусства. Много надо время и трудов оправдать это великое призвание: легко мечтать и думать, но трудно выполнять. Может быть, нехорошо делаю, что часто так скучаю вам, да как мне быть, когда до смерти хочется узнать от вас кой о чем нужном! Желанью сенца не подложишь: оно насильно требует, что ему надобно. Пуще всего позвольте мне поговорить с вами о моей книге, в которой вы приняли на себя труд благодетельствовать. Как она, сердечная? Скоро будет напечатана? — или, как мать родила, пошлете восвояси? Что, если это правда? — то жить ей у меня будет неловко; лучше не присылайте, а то я ее изволочу, как шельму. Нет, было бы лучше ей, если бы она приехала ко мне расфранченная, принаряженная, как петербургская щеголиха-барыня.

Другая речь. Посланные к Януарию Михайловичу «Могила» и «Великая Истина» и еще семь пиес — скажите пожалуйста — будут где напечатаны? Они писали ко мне, что им непонятно в «Великой Истине», начиная с «Свобода, свобода», до: «Но слово: да будет». Я разумел здесь: просто чистоту души первого человека в мире, потом его грехопадение и что, через этот грех, в буйной свободе человеческой воли — разросшиеся разнообразные страсти, которые доныне господствуют над нами, как говорить Священное Писание, а потом искупленье не вполне. Если я ошибся (что за мной часто водится), пожалуйста, объясните. Теперь еще посылаю вам две пиески: «Мир Божий» и «Слеза молитвы». Если они стоят быть в «Современнике», — поместите, а нет, — куда угодно вам, отдайте.