Кносское проклятие - Дмитрий Петров

Между царем и верховной жрицей всегда существовало разделение власти. Точнее, было условлено так: вся власть принадлежала царю, из поколения в поколение. Царь командовал войском, собирал подать и распоряжался ею. Он содержал огромный дворец-город, населенный тысячами людей — от воинов до ремесленников, ютившихся в запутанном лабиринте разноуровневых помещений. Все это принадлежало царю. Но лишь до тех пор, пока Тини-ит не говорила свое слово…

Тини-ит выбирала царя из десятка возможных наследников-принцев. Тини-ит выбирала тех, кого хотела получить в жертвы. Богиня сама решала, чья кровь должна была пролиться на ее алтарь.

Жрица закрыла глаза и медленно, нараспев, произнесла:

— Богиня Тини-ит хочет, чтобы этот город и этот народ исчезли с лица земли. Она хочет сохранить сокровища для других людей.

— Как ты осмелилась прикоснуться к сокровищам? — взревел Минос, которому надоели эти темные разговоры и надоел собственный страх. — Отвечай!

— Эти сокровища не твои, царь, — не открыв глаз, сказала жрица; она мотала головой из стороны в сторону, как будто наслаждалась прикосновениями холодной змеи к своей тонкой шее. — Сокровища принадлежат кносскому народу и его богам. Тини-ит — в первую очередь. Богиня сохранит их и сохранит народ, если ей будет принесена нужная жертва.

Она резко открыла глаза и вперила горящий взор прямо в лицо Миносу:

— Тини-ит желает получить в жертву тебя.

Царю вдруг вспомнилось, что когда-то он присутствовал при рождении этой девочки. Прежняя верховная жрица родила ее, когда Миносу было восемь лет. Вместе с другими мальчиками он наблюдал за родами. Роды — всегда публичное зрелище, многие приходят посмотреть на рождение еще одной новой жизни. А когда рожать собралась верховная жрица, желающих взглянуть было немало.

От кого жрица рожала ребенка, всегда оставалось тайной. В ночь, когда приходило время зачать, жрица звала к себе троих мужчин по своему выбору. Воины, ремесленники или простые крестьяне, выращивающие виноград на склонах вокруг дворца, — не важно.

Три мужчины проводили ночь с Тини-ит, а наутро всех троих приносили в жертву богине: потому что дочь верховной жрицы наследует призвание матери и после ее смерти займет этот трон, а верховная жрица не может иметь отца.

Девочка росла у него на глазах. Сначала училась ходить, поминутно смешно спотыкаясь и падая. Потом стала произносить слова. Была такая трогательная, с легкими, как перья птицы, белокурыми волосами и прозрачными голубыми глазами. Одно время она очень нравилась Миносу. Ей было десять лет, а ему восемнадцать, он уже был царем.

— Жалко, что нельзя взять эту девчонку в наложницы, — как-то признался он Гупа-ану, остававшемуся главным другом, — у нее такая маленькая фигурка! Это было бы весело.

Гупа-ан не одобрил идею.

— Нельзя брать в наложницы будущую верховную жрицу, — сказал он. — Если сделаешь так, Тини-ит выпьет по капле твою кровь, царь. Хочешь, я приведу тебе новую служанку, которую недавно привезли из Филистимлии? Она черная, как уголь. Или привести мальчика?

— Хочу ее! — засмеялся тогда царь. — Но если нельзя, то не буду и думать об этом. Иди, приведи мальчика. Только маленького и стройного, как она.

И вот сейчас эта девчонка хочет принести в жертву его.

Кровь бросилась Миносу в голову.

— Я — царь! — еще громче взревел он. — Богиня не принимает в жертву царей!

Желтые и красные фигуры жриц и жрецов, стоявшие вокруг трона и по стенам зала богов, зашевелились. Послышался ропот.

Жрецы зашевелились: словно по команде, надевали волчьи маски. Через несколько мгновений ошеломленного царя окружали серые покрытые шерстью морды волков. Сквозь прорези хищно и неумолимо сверкали глаза…

— Ты больше не царь, — произнесла Тини-ит. — Кносс проиграл войну, он будет захвачен завтра утром. Кноссу больше не нужен царь.

Жрица сделала короткую паузу, после которой негромко, но повелительно сказала:

— Минос, надень маску.

Сбоку сразу же возник Гупа-ан — он протягивал большую и тяжелую маску быка. От маски явственно исходил и тяжелый запах крови. Еще днем ее надевали на кого-то из принесенных в жертву.

Царь внезапно подумал, что когда совсем недавно управляющий дворцом приходил к нему на крышу звать в зал богов, маска уже была при нем, он прятал ее под плащом. Уже тогда знал, что зовет не царя, а предназначенного в жертву быка…

— Но утром начнется штурм! — крикнул Минос, схватившись за меч на боку. — Меня ждут воины!

Царь оттолкнул Гупа-ана, и жертвенная маска с бычьими рогами покатилась по плитам каменного пола.

— Твое оружие никого не спасет, — возразила жрица. — Только богиня поможет нам сохранить то, что можно сохранить. И она сделает это за жертву, которую мы ей принесем. Это будет самая дорогая жертва: царь Кносса Минос.

Ропот жрецов усилился, перерос в гул, и в этом шуме Минос расслышал угрозу. Он выхватил меч, чтобы защищаться, но в то же мгновение Гупа-ан с несвойственной старикам проворностью ударил царя древком догоревшего факела в спину.

Минос упал на колени и краем глаза увидел, как метнулись к нему темно-красные фигуры жрецов. В мгновение ока его повалили грудью на мраморный алтарь и связали сзади руки.

Царь ударился лицом о камень. Из носа потекла кровь; было больно, на глаза навернулись слезы.

— Переверните его, — послышался сверху голос жрицы, — наденьте на быка маску.

Она стояла над поверженным и связанным царем. Обвившаяся вокруг шеи змея, словно чувствуя торжественность момента, поднялась на треть длины, и ее плоская головка неподвижно висела в воздухе прямо над головой жрицы.

В тонкой руке Тини-ит появился ритуальный топорик с двумя отточенными лезвиями — оружие, незаменимое как в бою, так и при жертвоприношении. Богиня приемлет кровь только жертв, которые зарублены именно таким топориком.

Всю свою жизнь царь присутствовал при жертвоприношениях. Сколько раз? Может быть, сто? Или пятьсот? Минос не умел считать. Сколько дней в году? Сколько камней на берегу моря? Сколько деревьев на горах, окружающих Кносс? Сколько раз видел Минос человеческие тела, корчащиеся в агонии на алтаре из черного мрамора, пока кровь из яремной вены разливалась по камню, густея на глазах?

Никогда, ни разу с тех пор, как он стал царем, ему не пришло в голову, что однажды такой жертвой может стать он сам. Склонившийся Гупа-ан трясущимися руками поднял голову бывшего царя и заботливо надел бычью маску: сделал своего царя и любовника быком.

Жрица занесла топорик и улыбнулась. На мгновение она склонилась над Миносом и, поймав сквозь прорези бычьей маски оцепеневший взгляд, прошептала:

— Так надо, царь. У богини есть свой план, как спасти наш народ.

В следующий миг она нанесла удар — прямо и точно, как делала сотни раз. Без жалости или печали. Без сладострастия, совсем не любуясь собой. Просто сделала то, что должна была совершить.

Танец живота

Таким образом, уже тысячи веков существует,

сколь это ни невероятно, вечный народ…

— Это дело — именно то, что тебе нужно, старик, — сказал Вазген и хлопнул меня по плечу волосатой, как у гориллы, рукой. — Можешь мне поверить. Уж я достаточно хорошо знаю тебя и твои способности. Чего-то ты не можешь делать, а в этих делах разбираешься лучше других. Правду говорю.

Он улыбнулся, и его смуглое чеканное лицо на короткое мгновение сделалось приветливым. Сверкнули белоснежные зубы, а в черных глазах вспыхнули искорки, как бывало всегда, еще с дней нашей юности.

Я терпеть не могу, когда меня хлопают по плечу. Для меня это просто невыносимо. Бороться бессмысленно, потому что для всех южан, и для американцев тоже, этот жест является совершенно естественным. Они хлопают друг друга по плечу ежеминутно: для них это — знак дружелюбия.

Умом я понимаю, что глупо кипятиться и вздрагивать от унижения каждый раз, когда тебя хлопают по плечу, но, как говорится, сердцу не прикажешь. Может быть, поэтому я не люблю общаться с южанами и американцами…

Впрочем, Вазгену я позволял даже это. Его бесцеремонность, бестактность и дурные манеры искупались в моих глазах давностью наших отношений. Когда тебе тридцать шесть, начинаешь по-настоящему ценить старых друзей. Пусть Вазген такой, какой есть, но про него я хотя бы точно знаю, что он не предаст, не обманет и вообще не держит камень за пазухой. А в наше время знать такое про человека — уже немало.

— Так что? — спросил он. — Берешься?

Мы сидели в азиатском ресторане, что в районе Литейного проспекта. За окнами периодически злобно визжали трамваи, с трудом поворачивая на узком перекрестке. Мы ели, или, как здесь говорят, «кушали», плов и запивали его водкой из высоких тяжелых стопок.