Кносское проклятие - Дмитрий Петров

Правда, с самим Шлиманом судьба сыграла довольно злую шутку. Уже на склоне дней его дьявольская интуиция вдруг подсказала новую идею: имеет смысл копать на острове Крит, в пустом и безлюдном месте.

К тому времени Шлиман уже был прославленным человеком — открывателем легендарной Трои.

Почему ему пришло в голову начать раскопки именно на Крите? Что подсказало ему именно это место?

Этого никто не знает, и сам Шлиман не знал тоже. Но он вдруг поехал туда и, будто по странному наитию, купил большой участок земли в нескольких километрах от главного города острова — Ираклиона.

Покупка состоялась, можно было начинать раскопки. Казалось, сама рука Провидения привела петербургского немца на это место. И тут вдруг что-то случилось: неведомое, необъяснимое. Будто на Шлимана нашло мгновенное помрачение.

Согласно договору купли-продажи, на участке должна была расти тысяча кустов винограда. Но Шлиман ни с того ни с сего решил пересчитать кусты и обнаружил только девятьсот. Гневу его не было предела…

Зачем он взялся считать эти несчастные кусты? Для чего? Никогда Шлиман не был виноградарем и не собирался им становиться. Виноград был последним, что интересовало его в жизни.

И вдруг — на тебе!

Делу о недобросовестной продаже был дан ход. Договор расторгли по суду, и Шлиман уехал с Крита. Уехал ни с чем, но, видимо, весьма довольный, что не стал жертвой обмана с этими несчастными кустами.

Это он, Шлиман! Он, который не пожалел всех своих денег ради поисков Трои и добился успеха! Ничего не пожалел, а потом из-за сотни паршивых кустов отказался от земли, куда привел его перст судьбы.

Нет, положительно греческие боги за что-то разгневались на Шлимана! Рассердились и лишили его рассудка. Видимо, древние божества решили, что с одного археолога достаточно и одного великого открытия. Хватит Шлиману и Трои!

Через несколько лет, движимый таким же перстом Провидения, на остров прибыл сэр Артур Эванс — и тотчас прямиком направился на тот самый участок земли. Вероятно, античные боги на сей раз выбрали его.

Почему не Шлиман? Почему Эванс?

А вот так, просто. Кто знает, о чем думают древние боги?

Британский историк и искусствовед Артур Эванс взялся за раскопки, и вскоре нанятые им ленивые греческие землекопы уже сняли пласты выжженной солнцем земли — и после полутора тысяч лет мрака на свет явился Кносский дворец.

— Но Кносс — это вам не Троя, — сказал Саул Аронович, покрутив лысой головой из стороны в сторону. — О Трое и троянцах мы знаем довольно много. А вот о Кноссе, как и вообще о народе минойцев, мы не знаем практически ничего. Этот народ канул в вечность, в небытие. Да, остались предметы их культуры, быта — развалины дворцов-городов, керамика, настенные росписи с различными изображениями. Но мы не знаем самого главного: на каком языке они говорили? Мы не можем прочитать их письмена, а значит, ничего о них не знаем. Каков был их уклад жизни? Каким богам они поклонялись? Как поклонялись? О чем думали?

— Кисик, а разве это важно? — вдруг, окончательно ошалев от скуки, решила вмешаться в разговор Аня. Она приподняла голову и игриво пощекотала кончиками пальцев дряблые складки на животе мужа. — Кому это нужно, Кисик, знать, что там думали эти древние люди, а?

— Важно, — усмехнулся Гимпельсон; он нисколько не разозлился, напротив, в ответ с нежностью пощекотал Аню за ушком. — Очень даже важно. Просто в твоей безмозглой головке это не укладывается.

— Но мне скучно, о чем вы тут говорите, — капризно протянула девушка, выгнув тонкую спину и принимая новую соблазнительную позу.

— А ты не слушай, — посоветовал профессор. — Молчи и думай о сексе. Это гораздо веселее и тебе подходит.

Глядя на расположившуюся на ковре голую парочку, я подумал: вот была бы отличная картина в стиле Сальвадора Дали — он любил совмещать несовместимое и сочетать несочетаемое. Зрелище поросшего седыми волосами старика рядом с юной красоткой ему бы понравилось…

— Понимаете, — продолжил профессор, задумчиво глядя на языки пламени, плясавшие в камине, — минойцы — очень таинственный народ. Эта загадка терзает многих ученых. Уж очень мало мы о них знаем. Я бы сказал, подозрительно мало.

— Подозрительно? — встрепенулся я. — А что вы имеете в виду?

Заметив мое напряжение, Саул Аронович улыбнулся.

— Ага, в вас заговорила профессиональная бдительность! — обрадовался он. — Я имел в виду подозрительно в философском смысле, а не в криминальном. Жил веками целый народ. Высокоразвитый народ, заметьте. С языком, религией, традициями. А потом вдруг взял и бесследно исчез. Как не бывало. И мы ничего о нем не знаем. Вот я и спрашиваю вас: это подозрительно? Подозрительно!

— А куда они пропали? — спросил я. — Должно же быть какое-то объяснение? Вот про мамонтов известно, например, что их убила солнечная радиация после того, как какой-то метеорит пробил дыру в земном озоновом слое. А динозавры погибли от холода во время ледникового периода. Простудились и умерли. Должно быть такое же объяснение и про минойцев.

Профессор засмеялся.

— Такое есть, — радостно объявил он, — мы знаем это объяснение. Оно звучит вполне логично и убедительно для школьников и студентов вроде вас, которых все это не интересует.

В четырнадцатом веке до нашей эры с севера на территорию нынешней Греции хлынули ахейские племена. Появились они неведомо откуда и быстро завоевали всю страну. Затем дикие ахейцы переплыли пролив и вторглись на Крит. Ахейцы разбили минойцев, разрушили их города-дворцы и уничтожили минойскую цивилизацию. Вот вам хорошее объяснение. Чем плохо?

Профессор умолк, глядя на огонь, а потом добавил:

— Я вам даже больше скажу: именно так все и было на самом деле. Письменные источники, а также найденные в результате раскопок артефакты все это объективно подтверждают. Завоевав Грецию и Крит, дикие ахейцы постепенно стали культурными и превратились в древних греков, которых мы хорошо знаем. Сделались основателями современной европейской цивилизации.

— Чем же плоха теория? — поинтересовался я. — Что вас в ней не устраивает?

— В теории? — хмыкнул Саул Аронович. — Меня в ней устраивает все, кроме того, что она не объясняет исчезновения минойцев. Ну, пришли ахейцы — будущие древние греки. Победили, разрушили дворцы и так далее. А куда девались сами минойцы со своей культурой, религией и языком? Все это же не могло пропасть бесследно! Так не бывает! Куда все это девалось? А, я вас спрашиваю!

Раздраженно фыркая, Гимпельсон поднялся на ноги и принялся подбрасывать поленья в успевшее ослабнуть пламя. Потом поворошил кочергой и, подойдя к столику, налил себе еще коньяка.

— Я — сын еврейского народа, — веско сказал профессор. — Одного из древнейших народов, сохранившихся на земле. Римляне разрушили наш храм в Иерусалиме. Они изгнали нас из Израиля и принудили рассеяться по всему миру. После этого христиане из века в век соревновались в том, кто сильнее станет давить нас и уничтожать. И что же? Мы исчезли? Мы пропали куда-то? Или мы провалились сквозь землю? Нет! А вот минойцы провалились! И я спрашиваю: куда?

Последние слова профессор почти что выкрикнул, и я вдруг заметил, какие безумные сделались у него глаза: зрачки расширились так сильно, что белков почти не стало видно, и от этого взгляд приобрел зловещий блеск.

Полно, да в себе ли он? Что вообще происходит?

Саул Аронович стоял передо мной, и я волей-неволей вынужден был смотреть на него. В голом виде старик производил жалкое и отталкивающее впечатление. Тонкие кривые ноги со вздувшимися склеротическими венами, впалая тщедушная грудь — старый цыпленок… И как только молодая красивая девушка согласилась стать женой этого старика?

Я перевел взгляд на Аню, лежавшую на ковре, и она показалась мне необычайно привлекательной и желанной. Как это раньше я не замечал ее сексапильность? Да она ведь просто королева любви!

Наши взгляды встретились, и она улыбнулась. Потом посмотрела на мужа и улыбнулась снова — томно и мечтательно. Потом плавно перекатилась на спину и раскинулась, как нимфа. Белое тело на черно-красном ковре…

Засмотревшись на Аню, я на короткое время отключился, вырубился из действительности. Когда мое сознание включилось вновь, я услышал, что Саул Аронович продолжает свою речь. При этом он был сильно возбужден — глаза горели, а в уголках рта пузырилась слюна.

— Мне страшно! — кричал он, вращая черными глазами без белков. — Понимаете? Страшно! Что, если минойцы на самом деле никуда не исчезли? Что, если они скрылись где-то и вынашивают свои замыслы?

Слова профессора показались мне смешными. И вообще — к чему весь этот нелепый разговор? Глупость какая-то…

— А почему вас так пугают минойцы? — заулыбался я, внезапно с удивлением ощутив, как путаются мысли и как трудно строить даже простые фразы. — Что в них такого страшного?