Молчание матерей - Кармен Мола

Она приоткрыла глаза и выглянула в окно. Была ночь, «форд» несся на полной скорости по незнакомой трассе.

– Проснулась?

Виолета выпрямилась и обнаружила, что ее платье перепачкано рвотой. Ей хотелось знать, что произошло, как они уехали с ранчо Санта-Касильда, хотелось, чтобы Нестор утешил ее, прижав к груди, но вскоре она поняла: рядом с ней уже не тот человек, которого она знала.

– Ах ты, сука! Я взял тебя к дону Альбертито, дал возможность стать его крестницей, а ты что устроила?

Слезы жгли ей щеки.

– Это они. Их нашли на холме Кристо-Негро…

Нестор не дал ей договорить, наотмашь ударив по губам.

– Выпусти меня. Останови машину, дай я выйду!

Она больше никогда не вернется в свой район, Парахес-дель-Сур, и не уедет в Штаты, и не пройдет курсы программирования… Они ехали по направлению к аэропорту.

– «Девку в живых оставлять нельзя. Она присутствовала на ритуале в честь Ийями Ошоронги и молчать не будет. Пойдет в полицию или к журналистам, а я этого не хочу». Вот что мне сказал дон Альбертито, но я люблю тебя, поняла? Я думал, все пройдет хорошо, ты справишься, а теперь… Я знаю, как помочь тебе исчезнуть. Ты должна меня благодарить, потому что любой другой отвез бы тебя на Кристо-Негро…

Три часа спустя, в грязном платье, без багажа, но с сотней долларов, которую Нестор сунул ей в карман, Виолета села в самолет, отправлявшийся в Мадрид. Там, в аэропорту имени Адольфо Суареса, ее будут ждать партнеры Нестора, которые дадут ей фальшивые документы и устроят на работу в кафе, чтобы она могла остаться в Европе. Беспокоиться не о чем: они сами узнают ее и к ней подойдут.

– Я тебе жизнь спасаю, детка.

Перед тем как уйти, Нестор поцеловал ее – как раньше, с любовью. Он не стал рассказывать ей, что отвергнуть элеке – преступление. Что жаждущая отмщения тень Ийями Ошоронги будет преследовать ее всю оставшуюся жизнь. Что он спасал ее от смерти, но сам на ее месте предпочел бы выстрел промеж глаз.

«Где же моя удача?» – спрашивала себя Виолета, пока ее самолет летел над океаном.

Глава 1

Малютка сидела за столом. Взяв желтый карандаш и лист бумаги, она левой рукой загнула уголок и принялась резкими беспорядочными движениями заштриховывать лист, словно медиум в трансе, чьей рукой водит дух. Элена Бланко знала: прерывать девочку не стоит. Элена начала навещать ее в детском доме больше полугода назад и очень редко видела, чтобы Малютку захватило какое-то занятие. Обычно она спала, или лежала на полу в общей комнате в позе эмбриона, или сидела на стуле, уставившись в одну точку на противоположной стене, никак не реагируя на происходящее вокруг.

То, что Элена наблюдала сейчас, было исключением из правил и знаком, что состояние девочки потихоньку улучшается. Об этом свидетельствовало и многое другое. На ветвях в саду сидели птицы, и Малютка не пыталась, как раньше, приманить их, поймать и съесть, как дикая кошка. Ее организм уже не отторгал обычную пищу; она перестала яростно отбиваться, когда работницы детского дома прикасались к ней, и больше не кусала ни их, ни других детей. Элене хотелось научить ее целовать людей в знак нежности, но пока девочка отвергала любой физический контакт, любую ласку, даже от Элены. Единственным исключением стала Кошка, которая вечно дремала, свернувшись, у нее на коленях. Теплый взгляд, робкая улыбка – вот и все признаки расположения, достававшиеся на долю Элены за эти полгода. Большую часть времени Малютка, то есть Михаэла – Элена предпочитала обращаться к ней по имени, не используя прозвище, которое дали девочке на ферме, – проводила в собственном мире, и это пугало Элену, потому что мир, известный Михаэле, был адом.

Дом ужасов в Санта-Леонор, как окрестили его журналисты. Антон, больные обитатели этого дома, превратившие каждый день жизни ребенка в кошмар…

Лицо Михаэлы заливал октябрьский утренний свет, подчеркивая пушок на подбородке, прыщики, не до конца зажившие раны – когда девочку только привезли в детский дом, она постоянно билась о спинку кровати. И все же ее лицо было красивым, и Элена смотрела на нее с нежностью. Лист был почти заполнен желтыми штрихами, скоро ей понадобится новый, но Элена не даст ей его, пока Михаэла сама не попросит. Элене казалось, что она держит карандаш так же неловко, как когда-то ее сын. Хотя Михаэле скоро исполнялось девять, она выглядела младше, лет на пять – столько было Лукасу, когда он пропал.

Каждый раз, когда в мыслях Элены возникало имя сына, под ней словно разверзалась бездонная пропасть, огромная черная дыра, грозившая ее поглотить. Может, дело было в возрасте – Элене стукнуло пятьдесят один, а может, она просто устала, стараясь удержаться на плаву, но она чувствовала: силы у нее уже не те. Пора бы перестать сопротивляться и погрузиться в эту бездну.

Михаэла подняла взгляд на Элену. Просила еще лист бумаги? Элена медленно, чтобы не напугать, протянула его девочке. Та отреагировала неожиданно: схватила ее руку, прижалась к ней щекой и застыла в этой позе, будто прилегла на подушку. Инспектор подавила желание погладить ее по голове. Девочка-дикарка спала, положив голову ей на ладонь, – это было что-то новое. От каждого крошечного достижения Михаэлы вмиг, будто облака на ветру, рассеивались опустошенность и апатия, часто одолевавшие Элену.

Если бы Михаэла жила с ней, она бы шла на поправку быстрее, так сказала психолог. Но она же постоянно повторяла: «Ты понимаешь, какую ответственность на себя берешь?» – когда Элена подписывала очередную бумагу, чтобы взять Михаэлу к себе, а затем, если все пойдет хорошо, начать процесс удочерения. Как объяснить, что эта девочка даст Элене не меньше, чем она ей? Они, как половинки разбитой чашки, дополняли друг друга. Травмы Михаэлы были настолько глубокими, что врачи считали ее случай безнадежным. Кошмар, который ей пришлось пережить, ставил крест на формировании нормальных привязанностей и отношений с другими людьми. Чудовищное прошлое девочки отпугнуло бы любого потенциального опекуна. Но не Элену. Она лучше всех понимала страдания Михаэлы. Наверное, именно это понимание превратило возможность удочерения в необходимость. Обещание общего будущего, таинственное и хрупкое, как серебряный мостик, связало их с того самого дня, как Элена приняла судьбоносное решение.

Но процесс оформления опеки оказался небыстрым: помимо беспокойства сотрудников детского дома, ему мешали бюрократические препоны. Было бы проще, если Сарате согласился бы разделить с Эленой это испытание, но он и