Крымская война - Алексис Трубецкой

Назначенная государем комиссия, которую возглавил граф Виктор Кочубей, состояла из высших государственных чиновников. Входил в нее и канцлер граф Нессельроде. «Нам предстоит решить, — писал он, — является ли сохранение правительства Турции опасным для России или, напротив, принесет пользу… Идея изгнать турок из Европы и восстановить почитание истинного Господа в храме Святой Софии представляется очень привлекательной, и осуществление ее обеспечит нам место в истории. Однако что от всего этого выиграет Россия? Славу — несомненно, но при этом она утратит все реальные преимущества от соседства со страной, ослабленной серией удачных для нас войн, и с неизбежностью вступит в борьбу с главными европейскими державами».

Комиссия заседала в обстановке строгой секретности и после продолжительной дискуссии пришла к единодушному решению: в интересах России как можно дольше сохранять неразделенную, но слабую Турцию. В случае расчленения Оттоманской империи, по мнению комиссии, Австрия, Британия и Франция заявят о своих претензиях на часть турецкой территории. В результате у России появятся три сильных соседа вместо одного слабого. Более того, аннексия Константинополя может привести к ослаблению связей между южными провинциями России и Санкт-Петербургом. Украина, Грузия и Бессарабия смогут усмотреть в Константинополе некий новый политический центр, и при таком развитии событий сама Российская империя окажется под угрозой распада. Поэтому, заключила комиссия, России следует стремиться к сохранению существующего положения Турции.

Далее комиссия Кочубея выступила с рекомендацией, согласно которой Россия не должна стремиться к восстановлению единой Турции, буде эта империя распадется вследствие ее внутренней слабости. Напротив, в этом случае России следует незамедлительно вступить в переговоры с другими европейскими странами, чтобы на дружественной основе урегулировать проблему преемственности власти и мирным путем решить вопросы управления территориями и населением бывшей Оттоманской империи.

Эти советы были восприняты Николаем и лежали в основе российской политики в отношении Турции вплоть до того момента, когда разразилась Крымская война.

Принятие такой политики русским царем стало внутренним делом России, односторонним решением, которое не имело под собой международной основы. И теперь Николай намеревался закрепить эту политику международным соглашением.

Революционные события тысяча восемьсот тридцатого года, потрясшие основы старого порядка во всей Европе, в значительной мере сблизили Россию и Австрию. Эти две империи считались бастионами консерватизма и реакции. Помимо прочего Австрия имела весьма протяженную границу с Оттоманской империей и в течение столетий принимала активное участие в турецких делах. Вполне логично поэтому, что эта страна была заинтересована в международном соглашении по Турции в первую очередь.

К началу тридцатых годов международное положение Турции серьезно пострадало. Мятежи во владениях Оттоманской империи достигли угрожающих масштабов. Мухаммед-Али, бывший албанский торговец табаком, сумел установить контроль над Египтом, который находился под турецким протекторатом. Более того, он угрожал захватом Константинополя и установлением там нового режима. Появление сильной Египетской империи на побережье Босфора отнюдь не отвечало интересам России. К тому же Египет активно поддерживала Франция, и сама мысль о захвате Константинополя страной, находящейся под сильнейшим французским влиянием, была России ненавистна. Австрия эти опасения русских разделяла.

В январе 1833 года император Николай послал своего военного министра графа Татищева в Вену с поручением встретиться с австрийским канцлером и выяснить его позицию. Меттерних сразу оценил выгоды австро-русского союза, и вскоре между двумя странами был подписан Мюнхенгрецкий договор. Договаривающиеся стороны провозглашали, что намерены не только сотрудничать в поддержке существующего турецкого режима, но и, в случае падения Махмуда II, сохранить свой союз при разделе Оттоманской империи. Нессельроде назвал Мюнхенгрецкий договор «блистательной дипломатической победой», поскольку был уверен, что при любом, даже непредвиденном, развитии событий «Австрия будет на стороне России, а не против нее». Остался доволен и Меттерних, поскольку будущие восточные притязания России оказывались в известной мере ограниченными, а Австрии отходил неплохой кусок Турции после — и в случае — гибели последней.

Провозглашение австро-российского альянса, к которому присоединилась и Пруссия, стало важным шагом к осуществлению планов Николая по выстраиванию общей политики великих европейских держав в отношении Турции. Однако для полной гарантии мирного раздела турецкого наследства в случае распада Оттоманской империи русский царь полагал абсолютно необходимым заключение соответствующего договора с одной из двух великих держав Запада — Францией или Англией.

Франция, колыбель революции, была главной силой в Европе, противостоявшей консерватизму, тогда как Николай, ярый противник любых революционных идей, был воинствующим поборником ancient régime[5]. Мало того, Франция поощряла и поддерживала египетское восстание против Махмуда II, угрожавшее мирному развитию событий. С другой стороны, Англия обладала самым крупным в мире флотом, который мог причинить России значительный ущерб. Но этот же флот мог и сгладить противоречия в позициях разных стран по турецкой проблеме. Российское правительство решило побудить к союзу именно Англию, и с этой целью император Николай II находился теперь в Виндзорском замке.

По завершении грандиозного приема гости потянулись из галереи Ватерлоо в соседние помещения замка. Значительная часть дам и господ направилась в Большой зал, где личный оркестр Ее величества ожидал сигнала, чтобы усладить слух собравшихся. Впрочем, царь Николай, сэр Роберт Пиль и лорд Абердин предпочли уединиться в кабинете, где провели несколько часов.

Королева рано оставила общество, удалилась в личные покои и села за письмо своему дяде, бельгийскому королю Леопольду, где поделилась впечатлениями о русском императоре и его визите:

Дорогой дядюшка… Визит императора стал великим событием, и здесь все весьма польщены оказанной нам честью. Он просто поражает: по-прежнему очень красив, профиль изыскан, манеры величавы, отменно учтив — любезен и внимателен до такой степени, что это внушает тревогу. При этом выражение его глаз пугает, такое я видела впервые в жизни… Улыбается он редко, и эта улыбка не кажется радостной. Впрочем, рядом с ним чувствуешь себя вполне непринужденно. Когда я думаю, что мы сидим за завтраком или идем на прогулку с величайшим на земле властелином, это кажется мне сном… Император позабавил саксонского короля и меня, признавшись, что был весьма embarrassé[6], когда ему представляли различных людей, и чувствовал себя очень неловко во фраке, к которому совершенно не привык…

Ваша преданная племянница.

Через несколько дней, когда Николай уже покинул Англию, королева вернулась к этому письму:

Мы с императором получили возможность узнать друг друга. Многое в нем мне по душе. Думаю, его натуру надо понять и принимать такой, какова она есть. Он строг, суров и непреложно следует принципам и собственному пониманию долга — ничто на свете не может заставить его этим принципам изменить. При этом он не очень умен, не слишком хорошо воспитан и недостаточно образован. Императора интересуют только политика и военные вопросы, ко всему прочему, включая искусство, он невосприимчив. При этом, я уверена, он вполне искренен — даже тогда, когда действия его нельзя назвать иначе как деспотичными: они происходят из твердого убеждения, что иначе управлять страной невозможно… Я бы назвала его чересчур откровенным: он напрасно высказывает свои мысли столь открыто и ему с трудом удается сдерживать себя. Он очень хочет, чтобы ему верили, и, должна признаться, я действительно склонна верить его личным обещаниям. Добавлю, что чувства его сильны, он глубоко ощущает доброту и любит жену и детей, причем всех детей, не только своих. Семейная жизнь для него очень важна. Когда в комнату, где мы находились, вошли мои дети, он сказал: Voilé, les doux moments de notre vie…[7] Мой милый Альберт полагает, что император слишком склонен действовать импульсивно, под влиянием чувства, и потому нередко совершает промахи. Царь высоко ценит красоту, чем напомнил мне Вас: выглядывая из экипажа, он неизменно обращал внимание на хорошеньких женщин… Pour finir[8], еще несколько штрихов для завершения его портрета… Он лыс, но в мундире конногвардейца выглядит великолепно. Не скрою, во время наших совместных выездов меня не покидала тревога — ведь кто-нибудь из поляков мог отважиться на покушение. Поэтому я каждый раз испытывала облегчение, когда император возвращался домой. Его дочь, увы, очень больна…