Младший конунг - Вера Ковальчук

Не только бок горел огнем — ломило все тело. Потянувшись и поморщившись от боли, которая стрелой засела между ребер, Хильдрид с досадой подумала, что ей не впервой бодрствовать и тяжело работать сутки и даже двое, не отдыхая ни минуты, но обычно она держится лучше.

Ныл тот самый бок, куда три года назад пришелся хороший удар вражеского меча, разорвал кольчугу, сломал ребро и рассек кожу. Все отлично зажило, но старая рана частенько давала о себе знать, особенно в непогоду и при сильном утомлении. Этой ночью тем же боком она ударилась и о весло. Многострадальное ребро...

Викинги опустили корабль на песок и камни, и женщина перепрыгнула через борт. Прыгнула неловко, подвернула ногу и зашаталась. Невольно прижала руку к больному месту.

Альв протянул руку и поддержал ее за локоть.

— Все-таки ушиблась серьезно, — сказал он. — Где болит?

— Ребро.

Он провел рукой по ее бокам, следя за выражением лица.

— Да, ребро. Кажется, трещина.

— Ерунда. Нет никакой трещины.

— Ерунда, не ерунда — посмотрим.

— Поднимите корабль, — велела Хильдрид, не обращая внимания как на слегка хозяйский тон Альва, так и на самого Альва. — Парус на просушку, тюки вытащить. Альв, отправляйся за моими вещами. Лечить меня будешь позже.

— Не до вещей, — ответил викинг, показывая ей на дорогу, петляющую между скал и валунов и поднимающуюся от берега к замку Хельсингьяпорт, или, как его называли местные — Гастингс.

По дороге спускался человек в длинном крашеном плаще поверх обычной одежды, с золотой гривной на шее. Он был не один, но король и не должен быть в одиночестве. Короля всегда окружает свита, и теперь с ним рядом шло несколько воинов и граф Суссекс. Осторожно ступая ногами в красных, шитых цветными нитками сапогах, правитель шел по неудобной крутой дороге, где из-под ног то и дело выскакивали камушки. Правитель поднял руку, приветствуя Хильдрид, и та ответила похожим жестом.

Король Адальстейн[3] называл себя государем всей Британии, хотя это было не так. Ему не подчинялись ни Ирландия, ни Шотландия, ни Уэльс, и даже Область датского права[4], Денло — огромная часть Англии, тянущаяся от устья Темзы до самой реки Тис, что уже почти в Шотландии. Датские поселенцы даже в ус не дули, они не желали признавать никого, кроме своего собственного тинга, подчинялись только ему, а кто мог возразить сильному народу? Половина Нортумбрии, половина Мерсии, восточная Англия и Эссекс знать не хотели никакого Адальстейна, но он все равно продолжал считать себя королем всей Британии.

Он был высок и крепок, настоящий воин. У короля была широкая русая борода и синие глаза, светлая кожа и манеры настоящего сакса. Рука у него была крепкая, и в этом имели счастье убедиться многие воины, с которыми король решал размяться врукопашную или потренироваться на мечах или секирах. Хильдрид он чем-то напоминал Харальда Прекрасноволосого... Впрочем, черты своего опекуна и самого первого любовника она искала во всех мужчинах, так или иначе обращавших на себя ее внимание. К Адальстейну она никогда не испытывала никаких лишних чувств, только уважение и признание его прав называться конунгом. Он был сыном Эадварда Старшего, предыдущего «короля всей Британии », но должен был непрерывно доказывать свое право на наследство отца и деда, Альфреда Великого. Адальстейн это право доказал.

Он оказался достаточно силен и предприимчив, чтоб выступить против шотландцев, данов и валлийцев, объединившихся в союз. У наследника Альфреда было намного меньше войск, чем у Союза, но он победил. Не сразу, но победил. Война с осколками коалиции продолжалась много лет, и на суше, и на море, ни шотландцы, ни даны, ни валлийцы сдаваться не хотели, но, как и Харальд, Адальстейн не умел проигрывать — и не проигрывал.

Он посмотрел на Хильдрид с приветливой улыбкой, как мог бы, наверное, взглянуть на любимую дочь. Она слегка наклонила голову — это было почтение младшей перед старшим, члена дружины перед вождем — но король шагнул к ней навстречу и приобнял за плечи одной рукой. Ласка была грубовата, она отдалась болью в ребрах, но женщина лишь глубоко вздохнула.

— Я рад, что ты вернулась так скоро. Вижу, ночной шторм не повредил ни тебе, ни кораблю.

— Да, конунг.

— Ты, конечно, не отдыхала ни минуты с тех пор, как покинула берега Нейстрии[5]. Верно?

— Мне было некогда отдыхать.

— Тогда иди и отдохни, Хильдрида. Ты заслужила, конечно же. А вечером жду тебя к себе.

Она подняла бровь, не столько удивленно, сколько вопросительно.

— На ужин, конунг?

— Не только, — Адальстейн покосился на сопровождающего его графа Суссекса. Тот слегка дернул плечом. — А может, и только. Еще не знаю. Но лучше, если ты будешь.

— Я буду, конунг, — как и большинство ее соотечественников, она была немногословна, особенно если имела дело не с родным языком.

Дочь Гуннара, воспитанница конунга Харальда не могла считаться сподвижником британского короля, поскольку служила ему еще очень мало, но он неизменно относился к ней с уважением. Она отвечала ему тем же, вполне признавая, что он достоин преданности.

Альв попытался было предложить ей руку, чтоб помочь подняться на кручу вслед за королем и его свитой, но женщина так посмотрела на него, что викинг даже отступил на шаг. Хильдрид не собиралась вмешиваться в действия своих воинов, так же, как она не позволяла вмешиваться в ее дела. Женщина проследила за тем, как на берег вынесли ее сумку и кожаный тюк с увязанной в нем кольчугой, и показала Альву на него. И лишь потом стала подниматься по широкой тропе, по недосмотру называемой дорогой. Адальстейн и его свита уже давно ушли вперед.

Хильдрид поднималась по дороге к замку очень медленно, дыша осторожно и сквозь зубы. Бок ныл, но, ощупав его, женщина пришла к выводу, что ни перелома, ни трещины нет. Просто сильный ушиб. А раз так, то и думать не о чем. Ломота в теле и слабость наверняка были последствиями двух суток, проведенных без сна, и тяжелой работы в бурю. Но женщина так устала, что уже нисколько не хотела спать. Она шла, еще не зная наверняка, куда именно направляется, и думала о своем недосмотре. А если точнее, то о своем возрасте.

Похоже, она становится не так ловка и подвижна, как прежде. Это же надо — налететь на руль, как нелепо... Хильдрид не чувствовала себя менее ловкой, чем двадцать пять лет назад, когда лишь начинала водить корабли, но, переступив порог сорокалетия, все чаще стала задумываться, что же будет дальше. Для женщины подобные раздумья так же естественны и неизбежны, как потеря способности к материнству, которая настигает ее рано или поздно. Когда женщина понимала, что больше не сможет понести под сердцем дитя, она могла считать себя старухой, и об этом Хильдрид вспоминала все чаще. Сколько еще лет осталось ее молодости? Десять? Пятнадцать? Подростку этот срок кажется целой вечностью, а в сорок лет человек начинает понимать, что десятилетие промелькнет стремительно, как одно дыхание.